– Ибрагим, хочу поблагодарить тебя за подаренную наложницу. Истинную жемчужину преподнес.
– За какую?
Он уже понял, он уже все понял и с трудом сдержал рвущийся изнутри крик отчаяния. Свершилось то, чего он боялся и желал. Чего больше – тайно жаждал или все же смертельно боялся?
Потом Ибрагим не раз благодарил Бога, что не пришлось отвечать, что подарил ему Аллах передышку, а вместе с ней и жизнь, потому что не смог бы тогда солгать, не смог не выдать себя. А прошло время – справился, свыкся с этой мыслью, с этим знанием, сумел обуздать свое сердце. Во всяком случае, Ибрагиму показалось, что сумел.
Едва успел Сулейман ответить: «Хуррем», а Ибрагим приподнять бровь, ведь не знал, как назвали зеленоглазую в гареме, как в дверь настойчиво постучали:
– Повелитель, гонец!
Самонадеянный венгерский король Лайош, поддавшись давлению своих советников, убил султанского посла Бехрама!
Это означало войну: послы неприкосновенны во всех странах и во все века, убийство того, кто представляет правителя, означает пощечину самому правителю.
Когда-то султан Селим сказал повзрослевшему сыну:
– Если турок покидает седло, чтобы сидеть на ковре, он гибнет.
Сулейман не погиб, он был готов пересесть с ковра в седло. Проблемы гарема и Хуррем отошли на второй план. Султан есть султан, и если он об этом забудет, то быстро лишится власти и самой жизни.
Ибрагим перевел дух, у него появились хотя бы несколько дней передышки, а может, и больше. А там кто знает, как судьба повернет…
После длинного разговора с валиде и обследования повитухой Роксолана пришла к Сулейману в смятенных чувствах, задумчивая, какая-то рассеянная.
А он не сразу заметил. Просто Сулейману тоже было что сказать своей Хуррем.
– Скоро поход. Совсем скоро. Хуррем, ты не слушаешь меня? О чем ты задумалась?
Она не могла знать о походе, пока разговор шел только с Ибрагимом, завтра будет объявлено, завтра загремят барабаны янычар, вызывая у кого-то восторг, у кого-то страх, у кого-то надежду. Одни просто хотят воевать, захватывать, грабить, не задумываясь о возможности быть раненным, покалеченным или даже погибнуть. Другие испугаются за свою шкуру, постараются откупиться, спрятаться в норы, сделаться невидимыми. Третьи станут потирать руки, надеясь их нагреть на военных нуждах.
Но это будет завтра, а сегодня он хотел кое-что объяснить Хуррем, сказать, что поручит ее заботам валиде, посоветовать, как себя вести, предостеречь, выслушать ее просьбы… А она рассеянна, мысли заняты чем-то другим. Что может быть важней предстоящего похода? Неужели и впрямь все женщины одинаковы?
– А?
– О чем ты задумалась? Я говорю, что мы очень скоро выступаем в поход. Долгий поход.
Она вскинула широко раскрытые глаза:
– Поход?..
Он уйдет из Стамбула надолго, она останется одна, в полной власти гарема. Вот тогда ей не дадут не только родить, но и вообще выносить ребенка. Ребенок…
– У меня будет ребенок…
– Что?!
– Я беременна.
Какая же она дура! Разве можно было говорить это Повелителю?! А как не говорить, если он завтра может уйти?
– Ты уверена?
– Да.
– Тебе нужен лекарь.
– Меня уже смотрела повитуха. Сказала, что в конце года рожу.
– Валиде знает?
– Да, она и позвала повитуху.
Роксолана никак не могла понять его отношения к сказанному. Рад или нет? А может, раздосадован? У Повелителя уже есть сыновья, дочерей, правда, нет, но он молод, еще будут. Почему-то стало горько от понимания, что будут и без нее.
А Сулейман осторожно приложил руку к ее животу:
– Еще не слышно?
Она тихонько рассмеялась, султан: а такой наивный!
– Нет, еще совсем маленький.
– Сын?
– Не знаю. Пока никто не знает.
– Хуррем! Мы должны быть осторожны, чтобы не навредить младенцу. – Он вдруг словно что-то вспомнил: – Ты меня обнаженным не видела случайно?
Роксолана полыхнула до кончиков волос:
– Нет.
– Нельзя, иначе ребенок может уродом родиться.
– Нет-нет!
Он бережно взял ее лицо в ладони, коснулся губами синяка:
– Надеюсь, у сына не будет при рождении такого украшения?
Поцеловал второй глаз, щеки, чуть тронул поджившую губу, поцеловал подбородок, зарылся лицом в волосы.
– Ты должна следить за собой, выносить и родить сына. Или дочь. Я согласен на девочку, у меня нет дочерей. Малышка будет такой же красивой, как ты сама. И обязательно такой же умной. Родишь?
Спрашивал так, словно она могла отказаться от такой чести, словно по собственному желанию могла выносить или не выносить, родить или нет.
– Я скажу валиде, чтобы заботилась о тебе, пока я не вернусь.
У Роксоланы вдруг мелькнула сумасшедшая мысль:
– Возьми меня с собой!
Она ни разу не обратилась к нему вот так, запросто, всегда помнила свое место, но сейчас вдруг показалось, что он готов поставить ее рядом с собой.
Сулейман покачал головой:
– Нет, ты останешься дома. Беременной женщине не место в походе. Да я и сам не знаю, как долго буду.
«Беременной женщине»… Это она беременная женщина, которой теперь надлежит беречь свое пузо, холить и лелеять его, пока не родится ребенок. Наш ребенок, вдруг подумалось Роксолане. Ребенок, который навсегда свяжет ее с Сулейманом!
– Хорошо.
