Наконец, единственные важные размышления Барта о кино касаются Эйзенштейна. Его творчество позволяет Барту провести различие между «естественным смыслом» (значение в том виде, в каком оно сообщается) и «округленным смыслом» (тем, что выходит за рамки коммуникации): он снова работает с фотограммами – тоже способ уклониться от изучения фильмического объекта[966]. Откуда берется это нежелание говорить о кино, при том что поход в кино для Барта – практика, связанная с удовольствием, которую при иных обстоятельствах он очень ценит? Ответ дает автопортрет, в котором даются два возражения: против полноты образа (отрывок «Полнота образа в кино») и против неопределенности. Законы репрезентации в кино редко оставляют место для фрагментарного, для хайку[967]. Барт пытается здесь высказать (как он признает, это плохо у него получается) то, что очень хорошо выразил Жан-Луи Шефер: кинообразы заставляют нас топтаться на месте, потому что они похожи на нас, потому что заставляют нас мгновенно становиться такими же реальными, как они: «Итак, неправда, что они заставляют нас размышлять (это исключение, для этого надо приложить усилия)»[968]. Оболочка, которую создает кино, возможно, и есть то, что Барт называет «полнотой», и, возможно, она ограничивает его ум, не дает ему свободно развернуться. Но хотя у него не получилось создать теорию этого вида искусства, он все равно продолжает ходить в кино.
Размышления об удовольствии в «Удовольствии от текста», таким образом, – это утверждение субъекта, который больше не стремится к тому, чтобы его вкусы несли на себе печать научности или обобщения, в чем ему помогает комфорт (как мы увидим, относительный), предоставленный легитимацией. Хотя профессиональная жизнь Барта становится все более занятой из-за растущей преподавательской нагрузки (в Женеве в 1971–1973 годах, позднее в парижских филиалах нескольких американских университетов), в своей материальной жизни он не чурается ничего, что делало бы ее более удобной, радостной и приятной. Теперь он одевается не только в
