- Не серчали? -~ Антон Петрович подмигнул Роману, - А ежели осерчаем?
- Не серчай, Антон Петрович! - заговорил Аким, подходя ближе к террасе и кланяясь в пояс, - На меня, дурака, серчай, я всю эту смуту затеял, а народ тутова ни при чем! Прости нас, дураков, ради дня такого, и вы, Татьяна Александровна, простите, и вы. Роман Лексеич!
- А у меня попросить прощения ты не собираешься? - воскликнула тетушка. Вместо ответа Аким опустился на колени и, коснувшись лбом земли, замер.
- Ну, хватит, хватит! - махнул на него Антон Петрович, - Теперь, чай, не старые времена.
- Акимушка, встань, не Доводи меня до слез! - проговорила тетушка.
Аким медленно поднялся с колен. В его посерьезневшем лице тем не менее чувствовалось лукавство.
- Да, брат, на колени падать вы все мастера! - весело заключил дядюшка, Ну, посуди сам, хорошо ли в такой день и по мордасам бить?
- Не по-божески, ох, не по-божески! - качал головой Федор Христофорович.
- Мда, - дядюшка повернулся к молодым, - Что же с этими карбонари делать будем?
- Простите их, Антон Петрович, - сказала Татьяна.
- Простите, дядя,- вторил ей Роман.
- Прости, Антоша, - улыбалась тетушка.
Антон Петрович посмотрел на гостей:
- Простить! Простить! - заговорили все.
Антон Петрович поднялся и торжественно объявил:
- Прощаю!
Аким радостно повернулся назад и, махнув шапкой, крикнул:
- Прощааает!
Радостный крик толпы долетел до террасы, и крестьяне повалили к дому.
Когда они подошли, Антон Петрович крикнул:
- Ну, что, озорники, каетесь?
- Каемся, каемся, батюшка! - закричали мужики.
- Ну то-то же! Чтоб без озорства! А теперь - гуляйте!
Мужики в знак благодарности кинули вверх картузы, бабы тут же затянули песню и поспешили к столам.
- Какие они милые! - воскликнула Татьяна, следя за крестьянами.
- Они - наши братья, - сказал Роман.
А за столом все уже было готово к чаепитию - ароматный чай дымился в чашках тонкого китайского фарфора, нежные клинья торта дразнили своей прелестью, варенья всевозможных сортов, печенья, сладости теснились на столе.
Но едва все потянулись к чашкам, как Антон Петрович предупредительно поднял палец и произнес:
- Друзья мои, разрешите мне сказать один не совсем обычный тост.
- А у тебя, Антон Петрович, обычных тостов и не бывает! - воскликнул Красновский, и все засмеялись.
Антон Петрович встал и прижал руку к груди:
- Прошу вас покорнейше. То, что я собираюсь сказать, очень, очень важно...
- Значит, Антоша, все предыдущие твои тосты ничего важного не содержат? воскликнула тетушка, и смех усилился.
- Умоляю! Умоляю! - прижимал руки к груди дядя.
- Как тамада - разрешаю! - кивнул Красновский.
- Но - с условием! - погрозил пальцем Рукавитинов, - Чтобы чай не остыл!
- Не остынет, не остынет, любезные друзья мои, уверяю вас, - качал головой Антон Петрович, - Он не может, не смеет остыть, потому что речь в моем тосте пойдет о его начальнике, о замечательном, удивительном снаряде, о меднобоком ворчуне, известном среди людей под именем самовар!
- Вот это да! - засмеялся Красновский.
- Первый раз услышу тост о самоваре! - смеялась Красновская.
- Ау, Антон Петрович, кудесник! - качал головой Федор Христофорович.
Дядюшка же привычным жестом поднял обе ладони, прося тишины, и она наступила. Крестьяне, выдвинувшие столы на луг и пирующие за ними, заметили это и тоже смолкли.
