Так он написал, однако его лорду-отцу не дано было знать, что если при свете дня Али смело бросал вызов Сотоварищам и даже насмехался над ними, завоевав кое-какие сердца своей отвагой и дерзостью, и как держал речь перед Наставниками, всерьез или шутя, — то в одинокой темноте он лил слезы, и некому было его утешить. Неведома ему была материнская ласка, и не осмеливался он испрашивать у Небес того, что жаждал больше всего — Друга! Существо Али было столь же чутко и ранимо, как улиткины рожки, и — по той же причине, что улитка, — он оградил себя прочным панцирем. Нередко ускользал он от однокашников и их занятий, одиноко бродя прославленным старинным кладбищем — не ради общения с почившими (Юность нечасто задумывается о своей бренности и, даже скорбно возглашая о ней, в действительности отказывается в нее верить) — но для того, чтобы сложить там с себя бремя напускной (он это сознавал) беззаботности и дерзости, подобно тому как рыцарь снимает с себя тяжелые доспехи в шатре — там, где его не видит ничей глаз.
Тому, кто ищет уединения, безмолвие и замшелые надгробия составляют лучшее общество, но однажды Али, спешивший на встречу с гранитными компаньонами, обнаружил еще одного отшельника, вполне живого: тот, завладев чужим владением, простерся на излюбленном могильном камне Али. Пришелец — знакомый нашему герою — весело его приветствовал и подвинулся, освободив место на просторной груди того, кто лежал погребенным глубоко в земле. Али потребовал у юноши объяснений, чем он тут занят, — получил вместо ответа этот же вопрос — и на минуту растерянно отвернулся к обширной панораме полей и долин, которую он тоже привык считать своей собственностью.
«Иди сюда, — услышал он захватчика. — Здесь хватит места для двоих».
«Я предпочитаю сам выбирать общество, — не оборачиваясь, ответил Али. — А именно, собственное».
«Полно, вздор!» — воскликнул юноша. Али в ярости обернулся к пришельцу, но увидел, что тот беспечно улыбается — а насмешкой своей хотел освободить однокашника от напыщенной Скованности. Али все еще силился сохранить суровость лица, однако понял, что это ему не под силу — и вместо того, рассмеявшись, принял приглашение юноши, пожал протянутую руку и положил свою ему на плечо.
Лорд Коридон[87] — такое имя мы дадим этому мальчику — был потомком обедневшего рода и, несмотря на неблизкое совершеннолетие, уже обладал титулом (отец его недавно погиб при падении с лошади). Али был старше лорда Коридона — как и большинства одноклассников — и редко замечал его, разве что только в часовне, когда тот пел в хоре — и пел изумительно, словно преображенный полетом души, которая, покидая его (согласно поверьям древних) в образе песни, проникала в души плененных слушателей, и среди них не было никого восторженней Али. Верно, что первейшим — и единственным — источником наслаждения для Али служило одиночество; однако существуют на свете и другие радости — менее доступные, менее надежные — и насколько же они бывают превосходней! Тот памятный день оба юноши числили началом истинной и нерушимой Дружбы, которой, как они верили, не суждено прерваться никогда.
Как передать здесь юношеские разговоры — пылкие, хотя и отрывочные? Остроты и шутки жили не дольше мига и давным-давно утратили свою соль — бахвальство и дерзкие притязания растворились в воздухе — Соученики и Наставники, о которых они отзывались презрительно либо с пламенным восхищением, исчезли или рассеялись по свету; и все — все переменились: мальчики перестали быть мальчиками, а иные сошли в могилу. Али — читатель, вероятно, это уже усвоил — остро чувствовал несправедливость, к чему имел немалые основания, — однако сердце его оставалось чистым, неиспорченным и до сих пор не омраченным; он неизменно стоял на страже своей чести, под которой понимал свою сокрытую личность, что вечно пребывала под угрозой, всегда готова была испариться[88] и с трудом удерживалась в путах плоти постоянной бдительностью. Лорд Коридон был его противоположностью, или же дополнением; они разительно отличались друг от друга окрасом, да и всем прочим: лорд Коридон был гораздо светлее сотоварищей, тогда как Али — темнее; глаза у него были светло-голубые — у Али темно-синие; оба бедны, но лорд Коридон отличался веселостью и беспечностью; никогда не церемонился и не кичился превосходством, что, как он хорошо знал, было слишком больным местом для Али; он был уступчив и легко прощал обиды, однако легкомыслен в своих Привязанностях, и Али — который если и вверял кому-то свое сердце, то уж навеки — порой мучительно это ощущал.
И все же, нет спора, отрадно было найти в таком месте, как Ида, того, кто утешал тебя и пестовал в горестях; оборонял тебя или сам вставал под твою защиту; бок о бок раздевался и вместе принимал ледяную ванну, а потом укладывался рядом в теплую постель (единоличная стоила дороже, и ни один из друзей не мог себе этого позволить); отрадно было веселиться, держась за руки, и сообща противостоять всему миру!
