Роман лорда Байрона полностью

Над выбором Университета, в котором Али должен был завершить свое образование, размышлять почти не пришлось, и потому ходу его занятий в этих Афинах на Болотах не стоит уделять внимания больше того, какое он уделял им сам — или, лучше сказать, нежели уделяет им обычный родовитый студент, поскольку Али временами с удовольствием узнавал то, чего не знал в Иде, — хотя порой отличался в навыках механического запоминания, умении выучить заданное «назубок» (на какой именно зубок, впрочем, неясно) — а где потом сохраняется выученное с неохотой, сказать не берусь. Среди однокашников Али выделялся не одной только занятной привычкой то и дело заглядывать в том древнего или современного Автора — но тем не менее эта его странность бросалась в глаза.

Что касается обычных предметов курса, предложенного Родовитым студентам, то Али, раз уж ему выпало ступить на тропу, дотоле ему не знакомую, отнюдь не был в числе отстающих. Говорят, что Тюремное Заключение пагубно влияет на личность: узник, постоянно общаясь с другими Сидельцами и беседуя на вполне определенные темы, может выйти на свободу куда более закоренелым Преступником, нежели до ареста. То же справедливо и в отношении наших университетских Выпускников — по крайней мере, тех, кто явился туда лишь слегка развращенным, но уже готовым пуститься во все тяжкие. Али скоро овладел всевозможными искусствами: откупоривать Бутылки и расшвыривать Пробки; просыпаться — после не удержавшихся в памяти похождений — в чужой комнате; быть единственной опорой молодых женщин, обитавших по соседству под покровительством пожилых особ и остро нуждавшихся в Благотворительности, понимаемой в самом широком смысле. Главным изъяном Али при этих занятиях — в особенности последнем — оказалась сила чувства, которое, помимо его воли, не распылялось, а сосредоточивалось на чем-то одном, что причиняло ему больший урон: он готов был чуть ли не вселенной пожертвовать ради того, что вдруг представилось ее средоточием, и эта-то преданность (прямая, в сущности, противоположность Либертинизму) грозила порой перейти в одержимость, которую сотоварищи наблюдали с почтительной насмешливостью, принимая во внимание, на какие Предметы он обращал свой пыл.

Тогда Али, после разгульного и слишком уж затянувшегося пирования в кругу сотрапезников (а им, равно как и сотрапезникам, дела до него было мало), отправлялся верхом в уединенное место — к тихой заводи, образованной змеистым потоком, который пересекал округу, — и там, в холодных струях, обретал очищение своей запятнанной души — и лишь тогда позволял себе вспоминать о далекой Сюзанне и о ее брате: вестей от них он почти не получал, поскольку руке юного лорда шпага и пистолет сделались к тому времени гораздо привычней пера. Но и в переписке с Сюзанной случился перерыв: сначала Али это мучило, а потом все подзабылось под наплывом новых занятий, поглотивших его с головой, — разрываемый ими, он почел за лучшее не предаваться мыслям о таком существе, каким была Сюзанна, или даже вовсе отгонять их от себя. И когда Али было доставлено послание, начертанное ее рукой, он, прежде чем распечатать, смутился от укора совести за проявленное, по меньшей мере, небрежение.