Конечно же, ты права. Конечно-конечно. Она умирала, Теа, и все же успела: зашифровала роман, который по желанию матери и мужа должна была уничтожить. Она пообещала его уничтожить — и уничтожила. Она сожгла рукопись на глазах у мужа — всю, целиком, кроме одной страницы. Потом ее навестил сын, несчастный лорд Оккам, который не желал быть лордом, а хотел только вырваться и жить среди простых людей, занимаясь простым трудом. И она отдала ему все, отдала бумаги, которые он не мог прочесть, и не объяснила, что это. Вдобавок — одну уцелевшую страницу. И сказала сыну: возьми это с собой в Америку, где нет никаких лордов. А теперь беги и забери это с собой.
Но, Теа, мы еще ничего не можем доказать. И не сможем, пока рукопись не будет переведена, расшифрована, декодирована — или как это назвать. Сегодня вечером я опять вынула ее из коробки (Джорджиана спала: храпит она, при всей щуплости, на удивление громко), посмотрела — и мне показалось, будто я вижу насквозь, что она содержит. Но, может быть, и ничего.
Итак, сколько нам ждать? Если шифр несложный — или не должен оказаться сложным. Месяц, год, полдня?
От: "Теа" ‹thea.spann133@ggm.edu›
Кому: "Смит" ‹anovak@strongwomanstory.org›
Тема: RE: []
может час или два может день не знаю
но сначала нужно ввести все цифры и чтобы никто не знал что я затеяла думаешь легко ничего подобного размышляю как это сделать пока не знаю
главное найти ключ есть у тебя какие прикидки если знать хотя бы длину ключевого слова уже можно определить периодичность но можно обойтись и без этого надо дождаться переломного момента когда начнет появляться хоть какой-то смысл слово или несколько вот тогда и узнаешь скоро сама увидишь вижу я если вижу если я не рехнулась а если так надеюсь ты меня простишь
Лондон! Али уже ступал однажды по его почернелым булыжникам, толкался среди серых уличных толп и увертывался от надменных аристократических экипажей — которые, однако, помазывали его грязью из-под колес[183]. Прежде он бродил и ездил по городу, словно во сне, и словно во сне попадал то в адвокатские конторы, то в уютные кресла кофеен — равно для него призрачные. Теперь же отец был мертв — а это он беспрерывно водил Али по лондонским улицам, не снисходя до объяснений, — и вырос сам Али, накопив в памяти такие происшествия, какие даже здешний Пандемониум[184] не мог превзойти ни причудливостью, ни ужасом. Как уже сказано, слухи о роли Али в драме, разыгранной на равнине близ Саламанки, опередили его прибытие в столицу, и всякий раз, когда он представал глазам публики, появляясь на городских улицах — от чего ни лейтенант Апворд, ни прочие друзья и сослуживцы не в силах были его отговорить, — юношу сопровождала компания зевак, которая превращалась сначала в сборище, а потом и в Толпу: слышались глумливые выкрики и восторженные приветствия; иные понятия не имели, что происходит, однако тоже подавали голос. Юридическая процедура оказалась короткой: Судья, также осведомленный о недавних подвигах Али, куда более шотландского собрата был склонен отпустить его под залог, приняв все поручительства и долговые обязательства. Держался судья, впрочем, крайне сурово — ибо Закон обязан со всей возможной серьезностью взирать на убийство лорда, какую бы славу тот ни обрел при жизни (а судье Сэйн был знаком издавна), — но довольно скоро Али, вместе со своими приверженцами, вновь (хотя и временно) оказался на Свободе, шумно встреченный ликующим Народом, словно отпущен был из заточения не Варавва, а сам безвинный Сын Человеческий.
Поверенные лорда Сэйна собрали для Али необходимые средства — какие только могли и были обязаны: ведь он, за отсутствием других Претендентов, выступал бесспорным наследником рода: средства эти были невелики, однако достаточны, поскольку невелики были и расходы, которые Али оказались позволены. Один из Клубов предложил Али Членство — не отстал от него и Клуб-конкурент — тогда первый предложил Комнаты — а второй жилье попросторней — и, пока поверенные Отца размышляли над положением и правами наследника, Али обосновался в уютной
«Милорд, — молвил Апворд, — отзывы о вас самые блестящие. Ручаюсь, что рана вас давно уже не беспокоит: все исцелили почести и удовольствия — лучшие из лекарств».
