Ее дадут на этих днях. Хотя только покажут ее, но уже и это наполнит людей верой и даст возможность переждать зиму.
Порой среди людей ходили слухи, что в эту пятницу дадут воду навсегда. Но из обители продолжали раздаваться проклятия по адресу Голодной степи, бередившие еще свежие душевные раны у мусульман, искавших в степи лучшей доли.
По степи, точно марево, ходили слухи о том, что обитель организовала поход к главному арыку в Голодной степи. Говорили также, что только одни ишаны и муллы вернулись обратно в обитель, ибо правоверные разбрелись по строительству и потом по новому каналу возвращались в степь, а оттуда тайком в свои далекие кишлаки. Там между зелеными посадками журчала обильная вода, а хлопоты обители оставались только в воспоминаниях правоверных.
Были и такие, что, вернувшись домой, направлялись в кишлачный совет и торжественно заявляли:
— Записывайте! Я тоже еду в Голодную степь! У меня есть семья… земли…
Ходжентцы, жившие в Кзыл-Юрте, были очень удивлены, когда однажды утром уже забытый ими голос суфи прорезал предутренний тихий сон в кишлаке. Даже собаки так отвыкли от этого призыва, что после первого же «аллагу акбар» сердито залаяли, завыли.
— Эльхамду лилла! Бисмилла! — забормотали в шатрах старики и по одному, по два стали выбираться во двор. Десятками шли люди на призыв первого суфи.
Имам-да-мулла Исенджан сидел на войлоке в огромном шатре, разбитом вчера вечером на краю кишлака. Эта импровизированная мечеть была первой в степи на двести с лишним новых кишлаков, разбросанных по недавней пустыне. Люди селились здесь, обжигая свои босые ноги накаленной пылью, как на поду печи. У истомленных ужасной духотой землеустроителей от нестерпимой жары текла кровь из носа. Они работали по ночам, благоустраивая кишлаки. За сотни километров привозили в бурдюках теплую воду в лагеря, и по капле, как драгоценное лекарство, давали ее людям. Здесь было не до молитв, не до мечетей.
И вдруг мечеть появилась в Кзыл-Юрте. Многим старикам это понравилось, им казалось, будто здесь стало как-то оживленнее. В долине Голодной степи люди проснулись на заре и с удивлением прислушивались к монотонному воплю суфи. Нашлись и Такие, что взволнованно вторили ему вполголоса:
— Ллоиллага, Мухаммадан-рассул алла.
Старик Исенджан выполнял обязанности имама без вдохновенья. Не ему, почтенному арык-аксакалу, становиться теперь перед богомольцами на колени и громко читать по пять раз в день старые молитвы. Исенджан стал привыкать к новым каналам, и, видимо, должность, выдуманная для него в обители, тяготила его.
— В кишлаке надо строить мечеть! — после первой молитвы сообщил дехканам Исенджан. — Обитель святейшего Дыхана поможет молитвой и деньгами, а правоверные должны послужить этому делу трудом, верой.
— Бисмилла!..
Руководители строительства нового завода пришли в замешательство. Никто не знал, как себя вести, если дехкане начнут строить рядом с заводом мечеть.
Инженер Данилко спорил со своей дочерью Марусей. Раскрасневшись, она требовала от отца, чтобы тот запретил строить молитвенный дом возле хлопкоочистительного завода и прогнал бы Исенджана с его опостылевшим шатром.
— Марюточка, нельзя же так! Это тебе не с комсомольцами иметь дело, а со старым, темным кишлаком, с азиатами…
— С азиатами! Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты выбросил из своего лексикона вот этих «азиатов». Мне просто непонятно: человек учился, считает себя культурным, а выражается, как… как последний арбакеш.
— Да не все ли равно: узбеки, мусульмане, азиаты?
— Не все равно! А все ли равно, что ты «хохол» или украинец? А этого шатра чтоб не было! Ты же тут хозяин?
Инженер уважал и пыл и современные мысли своей единственной дочери. Даже сам когда-то в Мариуполе предложил ей вступить в комсомол. И теперь был рад проявлению в ней такой самостоятельности.
— Я поговорю с ними… с твоими мусульманами. У меня об этом нет никаких указаний.
— Позвони в управление. Это же дикость: завод — и рядом с ним у колхозов будет своя мечеть. Ты понимаешь, что мы идем к бесклассовому обществу. А тут тебе мечеть, мулла. Разве для этого Ленин бросил лозунг…
— Ну, пошла агитировать! Да я уже слыхал о твоем бесклассовом обществе, а вот о том, разрешил бы Ленин кзылюртовцам мечеть…
— Папа, не смей оскорблять память! Ты ничего не понимаешь в политике, — сказала Маруся и надула губки.
Данилко махнул рукой и снова принялся рассматривать чертежи маслофильтровального цеха. Но Маруся не унималась.
— Так как же будет с мечетью? — снова наседала она на отца.
Сотрудники строительной конторы переглядывались между собой и потихоньку усмехались. Многие из них по меньшей мере прогнали бы ее отсюда, чтобы не мешала им работать. Не детского ума это дело. Своих родителей они так не поучали.
— С мечетью? — поднял глаза Данилко и улыбаясь ответил: — Она отделена от государства.
Все присутствующие, сидевшие за столами (а среди них были и бывшие офицеры анненковской армии, теперь канцелярские служащие и техники в самых глухих уголках Узбекистана) громко захохотали.
