Мухаббат подошла к Рустаму и осторожно взяла его под локоть.
— Пошли. Пока машина подойдёт, посидим на полевом стане.
Вскоре здесь собрались почти все работавшие в поле. Начали готовиться к завтраку. Самовар, окутываясь паром, давно уже кипел вовсю. Молодёжь подавала старикам чай. Бригадир Джамалитдин-ака зябко кутался в короткий полушубок, левая рука у него была на перевязи.
Хоть и позже других, но Джамалитдин-ака добился отправки на фронт.
С боями дошёл почти до самого Берлина. Целым и невредимым. Даже крохотным осколочком не зацепило. А в одном из особенно жарких боёв перед самой победой ранило в руку. Пуля сильно раздробила кость. В гипсе она срослась, но болит до сих пор. Особенно в непогоду. А в эти дни ещё и новая болячка прицепилась: бригадира беспрерывно лихорадит. Осенний пронизывающий ветер проникает и через полушубок. От холода руку, укутанную в пуховый платок, колет, словно иголками. Но больше, чем больная рука и эта прилипчивая лихорадка, тревожит Джамалитдина-ака затянувшееся молчание сына, Касымджана. Война давно кончилась, а он и сам не возвращается и вестей о себе никаких не подаёт. Хоть бы пару строчок черкнул. «А если?.. Нет, нет, — стал гнать от себя непрошенные и пугающие мысли бригадир. — Каромат жалко. Она, правда, виду не подаёт, шутит, хохочет, а заглянешь в глаза — мороз по коже, такая в них тоска… Эх, Касымджан, Касымджан, задан ты старику задачу, сынок!»
Джамалитдин-ака вздохнул и снова погладил руку, чтобы подумали, если кто и услышал этот тяжкий вздох, что его снова мучает перебитая кость.
По возвращении с фронта он никак поначалу не хотел снова возглавлять бригаду. Даже на партийном собрании попытался было заупрямиться, начал упорно отнекиваться. Пусть, дескать, рука заживёт, а там видно будет. Мухаббат же в то время была в отпуске, она ждала ребёнка. И бригаду временно поручили возглавить Хаитбаю-ата. Слабосильный старик старался вовсю, но годы, видимо, дело своё делали, и с работой престарелый бригадир явно не справлялся. А Сабир и Эрбута — шофёры. В колхозе не было больше людей, которые смогли бы справиться с двумя почти полностью развалившимися, но очень нужными машинами. И правление колхоза слова обратилось с настоятельной просьбой к Джамалитдину-ака. На этот раз категорически отказаться он не решился.
И надо сказать: правление в своей настойчивости не ошиблось. Работа в бригаде сразу была организована на славу, к осени здесь вырастили богатый урожай. Накануне Октябрьских праздников бригада выполнила план и завоевала переходящее Красное знамя колхоза. Вот он, трепещет сейчас кумачовым пламенем на свежем ветру, этот трудовой стяг.
Заметив подошедших друзей, Джамалитдин-ака поздоровался с ними, а потом обратился к Фазылу:
— Ты бы, товарищ, почаще приводил сюда Рустамджана. Здесь, на людях, он не так бы скучал, не томился дома одиночеством.
— Да я и сам уж не раз думал, — почему-то смутился Фазыл, беря протянутую ему пиалу чаю и передавая её в руки Рустама. — Только со временем, сами знаете…
После чая Джамалитдин-ака куда-то увёл с собою Фазыла. Вернулись они скоро. В руках у Фазыла было два больших арбуза. Один из них передали сидевшем в сторонке и оживлённо разговаривавшим женщинам, а другой разрезали для мужчин.
— Прошу вас, — гостеприимным жестом повёл в сторону ярко-красных сочных ломтей Джамалитдин-ака. — Холодные, правда, как лёд. Мы недавно пробовали — аж зубы ломит, но очень сладкие…
Старики, первыми было протянувшие к арбузу руки, вдруг смущённо отдёрнули их и обратились к Рустаму:
— А ну, Рустамджан, сынок, отведай-ка арбуза.
Рустам протянул руку наугад туда, где, ему показалось, должен был лежать нарезанный арбуз, но задел рукой чайник и опрокинул его. Он растерялся, замер. Краска стыда за свою беспомощность густо залила ему лицо. Хаитбай-ата начал добродушно успокаивать гостя:
— Ладно, сынок, ладно, не расстраивайся. Всё это пустяки.
Сидевший особняком, как чужая курица, Максум-бобо злобно проворчал про себя: «Чтоб тебе испытать ещё более тяжкие дни!..» Он был очень зол на Рустама.
Вообще Максум-всё-не-так был натурой сложной и противоречивой. Где-то в глубине души его гнездились добрые человеческие качества, но их заглушала зависть ко всему и всем, порождённая ею злоба.
Он любил свою племянницу Мухаббат искренне, по-настоящему. Так же искренне он считал своим долгом заменить ей умершего отца, сделать всё, чтобы она была обеспечена, а значит, счастлива. Потому так старательно и пытался он заставить Мухаббат отказаться от этого «учителишки» и выйти замуж за Мирабида. Уж он-то в жизни устраиваться всегда умел, как бы круто эта жизнь ни поворачивала.