Но это была обманчивая тишина. В любой момент она могла обратиться в грохот, сверкающие всполохи огня, в рычащую коловерть смерти и разрушения.
Время, казалось, остановилось. Выкатилась из тёмной бездны тихая луна, измождённый лик её излучал мистическое сияние. Ибрагим вскинул голову, погрозил луне кулаком. Смутился. Глупость какая! Зачем это он? И тут же понял: просто он, как разведчик, терпеть не мог этого ночного светила. Луна для влюблённых хороша, а для разведчиков луна демаскирующий объект. Сколько из-за неё славных парией погибло!
Тишина… Тишина.
И он вздрогнул всем телом, услышав неестественно громкий голос связного:
— Товарищ лейтенант, срочно в штаб полка.
Ибрагим бежал, сердце его гулко ухало в груди. Кто… Зачем? Что случилось?..
Белоусов встретил его кривой улыбкой.
— Зеваешь, разведчик. Вот… Пришла…
На топчане сидела маленькая девушка со смертельно усталым лицом. Возле неё хлопотал врач — перевязывал руку, поил снадобьями. Девушка сидела как каменная.
— Не узнаёшь, лейтенант? — спросил Ибрагима командир полка.
Исаев недоуменно уставился на девушку.
— Впрочем, откуда тебе её знать? Это Катя наша, пропавшая без вести. Мы уж и похоронили её, и выпили за упокой души. А она — вот она. Видик у неё, правда, не того… Извалянная, грязная, пораненная. Но это пустяки. Красавица она у нас. Вместо с Шакировым участвовала в операции…
— Что с Рустамом? — лейтенант побледнел от волнения. — Что с остальными ребятами?
Девушка уставила на Ибрагима огромные голубые глаза, тяжело вздохнула. Лейтенант всё понял, медленно опустился на скамью, стащил с головы ушанку.
— Крепись, Исаев, — услышал он голос комиссара. — Ничего не поделаешь… Война!
— А Шакиров живой, — услышал он голос Белоусова. — Тяжело ранен, но живой. В лесу остался. Знаешь ведь, мы в наступление переходим. Так что…
Ибрагим молчал. Взгляд его остановился на майоре из армейского штаба. Тот вздрагивающими пальцами перебирал принесённые Катей документы. Полистав, аккуратно сложил в полевую сумку. Заторопился:
— Разрешите отбыть?
— Отбывайте, — вяло ответил Белоусов. — Возьмите мой виллис. Вам ведь по-быстрому надо.
— Спасибо, товарищ подполковник.
Майор ушёл. Ибрагим перевёл взгляд на девушку. Ну, конечно, это та самая девушка. Я только что прибыл на фронт… Рустам рассказывал, что за ней ухаживал Фазыл Юнусов.
Врач кончил перевязывать Кате руку. Девушка поднялась, шагнула — и вдруг тихо опустилась на пол. Исаев и врач бросились к ней, уложили на топчан. Врач послушал её пульс, сказал:
— Бедная девочка! Всё время нервы в кулаке держала, а сейчас реакция. Много крови потеряла.
— Девчонка что надо, — задумчиво промолвил Белоусов. — К ордену её представляем. К большому ордену. Это нужно же!.. Раненная, истекающая кровью, сумела перейти линию фронта. Да так, что никто и не заметил. Все удивляются, а она пожимает плечами: «Ничего особенного, Рустам мне все ориентиры дал, рассказал, где и как пробираться». Рассказал! Что он мог рассказать — слепой…
— Слепой?! — вырвалось у Исаева. — Вы сказали — слепой?!
Белоусов не ответил. Явились два солдата с носилками, положили на них Катю.
— В санбат, — распорядился врач. На пороге остановился, сказал на прощанье: — Ничего страшного. Рука, правда, повреждена довольно серьёзно и крови, бедняжка, много потеряла… Но ничего страшного.
Никто ему не ответил.
Ибрагим Исаев, бледный как стона, уставился и одну точку. В голове огненными молниями сверкали, жалили слова: «Ослеп!.. Ослеп… Ничего страшного… Ослеп!..»
На рассвете Катя пришла в себя. Медсестра, сидевшая у её изголовья — веснушчатая толстушка, — радостно воскликнула:
— Ожила!.. Милая ты моя, ожила.
Катя слабо улыбнулась, попросила воды,
— Сейчас… Сейчас, — засуетилась сестра. — Ай, молодчина. Умничка.
Школа, в которой расположился санбат, сотрясалась от грома орудий.
Толстуха, сияя маленькими глазками-бусинками, сообщила:
— Наша артиллерия дубасит. Наступление начинается. Я всё знаю. И насчёт наступления, и о сержанте Шакурове. Лейтенант Исаев приходил. Радиограмма была — Шакиров находится у какого-то там лесника. Всё в порядке, голубушка. Пойдут наши солдатики вперёд, на запад, вызволят Шакирова.
Катя молчала. Всё в порядке!.. Нет, сестрица, ничего-то ты не знаешь.
К полудню в медсанбат стали поступать раненые. От них Катя узнала: гитлеровцы дерутся с яростью отчаяния, однако оборона их трещит по всем швам.
Вечером медсанбат походил на развороченный муравейник. Врачи, медсёстры, санитары едва успевали делать первичные обработки раненых. Люди лежали в коридорах, возле школы, ходячие раненые помогали санитарам. И среди стонов, солёных шуток, делового шума витали слова — грозные, восторженные:
— Наступаем, братцы!
— Держись теперь, фриц, ушибём.
— Почешем его под брылью…
— Под вздох его, суку!
Катя жила ожиданием. Что с Рустамом? Где он?
Она была так взволнована, что даже письма Фазылу не смогла путного толстухе медсестре продиктовать. Да и вообще… Вполне сама могла бы написать письмо. Рука-то правая цела. Нелепое получилось письмо: «Жива, здорова, лежу в медсанбате…»