Так как жена, целуя его, продолжает допытываться, что ему купить, он начинает невнятно бормотать: однажды в метро он читал высказывания одного англичанина, участника первой мировой войны и тем самым человека ему дорогого. Англичанин писал о замечательных обычаях своей страны: скорее встанут часы на церковной колокольне, чем переведется чай в английском доме. Или не будет меда на столе. Вот он и подумал: раз уж ей так хочется сделать ему подарок, то неплохо, если бы она купила меда, английского меда, который он ел в детстве в отцовском доме, когда отец отправлялся заседать в Думу. Настоящего английского меда. Сейчас, когда у них есть чем растопить камин, есть молоко и для себя и для кошки, им не хватает для полного удовольствия только меда. Таким образом, в тот вечер все в их доме были счастливы.
Но вскоре Репнин снова хмурится и вешает голову. Что же получается, он живет на заработки жены, а сам не вносит никакой лепты в их общее благополучие. Он замыкается в себе, молчит. Вероятно, и он мог бы продать свои вечерние костюмы — вдруг осеняет его. Те, которые он вынужден был приобрести в первые дни по приезде в Лондон для посещения английских домов. (Ему не хотелось являться в гости в старой русской униформе.)
Он вытаскивает чемоданы из-под кровати, где держит свои вещи, лихорадочно роется в них и раскладывает по постели. На шкафу в кожаном футляре хранятся его вечерние шляпы.
В том лондонском кругу, в который они были вхожи, эти высокие, твердые, черные, шелковые шляпы были совершенно необходимы. Англичане выходили на улицу в таких шляпах, они назывались
Смешно лишь, что точно такие же шляпы носили банковские служащие и разносчики, их можно было за гроши взять напрокат в специальных лавчонках. Появлялась в таких шляпах и лондонская беднота, подбирая брошенное старье, поношенные шляпы продавались за бесценок. Всего за два-три шиллинга.
Бывший капитан при штабе Деникина не имел об этом никакого понятия. Радуясь, что и он сможет что-то заработать от продажи вечерних костюмов, он начинает смеяться, как ребенок во сне. Прикидывает, сколько получит за них денег. И начинает хохотать, как сумасшедший. Жена смотрит на него с опаской и удивлением. Он нахлобучивает себе на голову вечернюю шляпу и смотрится в зеркало. Растрепанные волосы, с недавних пор на висках показалась седина. С этой шляпой на голове, неодетый, в затасканном, домашнем русском халате он смахивает на бродягу, подзаборника, нищего. При этом он что-то бубнит себе под нос.
— Что ты говоришь?
— Я говорю, вот смеху было бы в Москве, если бы кто-то мог лицезреть меня в таком виде. Послушай, Надя, по-моему, самое потрясающее из всех впечатлений нашей жизни — это портреты и автопортреты Рембрандта, которые мы с тобой видели по разным музеям. Какая безумная метаморфоза эти перемены в человеческом лице — Рембрандта или вот в моем! Конские, кошачьи или жабьи глаза, глаза-щели, глаза-провалы, слезящиеся глаза, носы картошкой, носы репой, подбородок свисает, как у хряка, болтаются брыли. Автопортреты Рембрандта — это высшее художественное мастерство. Это изумительный роман о жизни в золотистом свете и красках. Каким дерзким был он вначале, когда предстал перед нами с юной женой на коленях! Какое высокомерие в его автопортрете, где он в шляпе со страусовым пером! Никогда не забуду эту фламандскую широкополую шляпу. Впервые примешивает он здесь к краскам золотистые тона осенних листьев. Вероятно, он был тогда моих лет. А как скорбно скрестил он руки на груди в здешнем музее! Помните этот портрет? В лице появилась одутловатость. Волосы всклокочены, глаза печальные. Нос раздулся. Какая беспомощная усмешка на его предпоследнем автопортрете! А на этом, в Лондоне, даже слез уже нет. Только бесконечная человеческая тоска.
Жена его испуганно возражает: не надо думать об этом.
— Я вспоминаю, как хохотал до упаду над фотографиями и дагерротипами в семейном альбоме нашего княжеского рода. Подумаешь невидаль, думал я. Умер дядюшка? Умерла тетушка? А чего стоят людоедские фотографии умершей сестрицы в гробу? Княжна Репнина! Но теперь я понимаю, все это не более как невольное и глупое фотографическое подражание Рембрандту. Роман написан костлявой рукой смерти, но, собственно, это и есть повесть человеческой жизни, другой у нас нет. Происходит метаморфоза. Всем известно, чем она заканчивается.
— Ники, перестань, не думай об этом.
— Посмотришь на себя вот так в зеркало, и видишь, какие смешные шляпы мы носили. Помнишь, Надя? У французов в семейных альбомах целые коллекции снимков от унтер-офицеров артиллерии до генералов. И все покойники. Говорят — пали смертью храбрых на поле брани. На самом деле их унесло вихрем времени. Некоторые умерли от простатита. Все в разных головных уборах и мундирах. С султанами из перьев.
