Роман о Лондоне полностью

Cheerio!^[8] Совершенно счастливый, Репнин покидает улицу Чедвик и пересекает парк Сент-Джеймса, пройдя в обратном направлении тот путь, по которому король Чарльз I шел к месту казни. (Англичане раньше французов отрубили голову своему королю.)

Перед выходом из парка и перед тем, как углубиться в нужную улицу, известную своими шляпными, охотничьими, винными и антикварными лавками, а также знаменитыми клубами, столетие назад бывшими игорными домами, он проходит перед дворцом Сент-Джеймса, в средние века служившим больницей для прокаженных, затем королевским дворцом, ныне же, не являясь ни тем ни другим, сохранившим за собой официальный адрес Двора. Перед дворцом до сих пор марширует гвардия в медвежьих папахах. Вот и сейчас два гвардейца отбивают чеканный шаг по мостовой, на поворотах задирая колени до пояса. На этой улице был дом хромого лорда Байрона, переплывавшего Геллеспонт, обожавшего турок и погибшего за свободу Греции.

«Какое необыкновенное соседство!» — слышим мы, как кто-то шепчет по-русски.

В лавку вели мраморные ступени, уборщица мыла их с мылом. Женщина недоверчиво посмотрела на него, потом посторонилась и пробормотала: «Доброе утро!» «Good morning!» На секунду он остановился, заглядевшись на роскошную витрину. В ней было выставлено несколько элегантных сапог, сумок, седло и несколько пар дорогих женских туфелек. Вся витрина была обита бархатом цвета увядших листьев, а посредине на подставке красовалась женская нога — сделанная из хрусталя модель. Она была помещена в раму и освещена. Во время войны в лондонских музеях так выставляли какой-нибудь один шедевр, картину Беллини, Рембрандта или Сезанна. (Всего одну, чтоб были меньше потери, если в музей попадет бомба.) А для привлечения публики достаточно было и одного такого экспоната.

Когда Репнин открыл дверь, ему показалось, что в лавке никого нет. Внутри все было отделано бархатом, кожей и ореховым деревом цвета увядших листьев, в шкафах были выставлены женские туфли, известные модели, отвергнутые нынешней модой. Эти устаревшие модели были гордостью фирмы, ибо по прошествии какого-то времени они вновь воскресали.

Осмотревшись вокруг, Репнин увидел, что из-за конторки поднимается дама, уже не молодая, вся в черных шелках, с большими черными глазами и ярко-розовыми губами. Дама улыбалась ему. Он не знал, что это madame Janine, gerante^[9] лавки, сорок лет прослужившая семье Лахур. Когда он объяснил, по какой причине явился, она попросила его подождать и подошла к лестнице, спускавшейся под землю. Хриплым голосом крикнула вниз: «Monsieur Jean!» Надо говорить с ее мужем, сказала она; вернувшись к посетителю. Не дождавшись ответа, она снова подошла к люку и снова окликнула мужа, добавив при этом, что его дожидается один господин, новый клерк. Снизу кто-то крикнул по-французски: «Пусть спускается вниз!»

Герой нашего романа задумался на миг: как странно, в этой фешенебельной лавке не было покупателей. Репнин не знал — клиенты, заказывавшие себе здесь обувь, никогда не приходят раньше, чем часы на башне Парламента пробьют полдень. Кроме того, клиентов у этой лавки и в самом деле было немного, по той простой причине, что даже в Лондоне мало кто мог заказывать себе здесь обувь, ибо она стоила баснословно дорого. Внимание Репнина задержала пара превосходных сапог. Оторвавшись от них, Репнин стал спускаться. И поразился той перемене, которая ждала его внизу.