Мы стояли в переулке, и была осень, поздняя, но тихая. В палисаднике, под окном нашей комнаты, еще не отцвели флоксы, гладиолусы. Осина, грандиозная по высоте, почти зеленая, украшала переулок. Улавливая ветерок, она вся тряслась, как в ознобе, посверкивала мелкими листочками, когда их подсвечивало солнце. Я смотрел на осину, у меня иголки шли по коже, так она передавала мое состояние. Потом посмотрел на Наталью и поразился яркости ее вишневого пальто и таких же вишневых туфель. Она была как нарисованная киноварью или вермильоном, и в то же время живая, естественная. Воздух, освещение создали то, что я собирался создать словами. Это был грабеж среди белого дня! Везде я видел заимствования и подражания. Протекали минуты, которые я терял, -я словно сходил с ума. Тут Пиратик, погнавшись за бабочкой, промахнулся и врезался носом в осину. Люда ретировалась, я пересадил Олежку на другую руку. Вера Ивановна, ангел наш, выскочив из дома, сунула Наталье впопыхах сверток на дорогу. Мы шли к остановке, Наталья оперлась на меня. Пошли наставления: "не пей много", "не кури в комнате", "не стесняйся ходить в магазин". -Я ответил: "Не могу стоять в магазине." "Но надо же что-то есть?" Наталье было известно, что у меня оставалась одна пятерка. Но она знала и то, что я могу занять. "Знаешь мое платьице коричневое, с оранжевыми цветочками?" - "Как не знать? Я же его купил." "Проверь, чтоб оно висело ровно на плечиках." - Я пообещал. - "Сказать маме, что ты устраиваешься на телевидение?" Согласившись и с этим, я глянул на пустую дорогу. Показал Наталье на тот ее край, где белела, как кусковой сахар, поликлиника Олега: "Видишь женщину возле больницы?" У Натальи отличное зрение, она пригляделась: "Ну да, кто-то стоит, кажется". - "Это женщина", - сказал я. "Что ты выдумываешь! Разве отсюда увидишь?" - "На ней красная шляпа". Наталья перестала спорить. "Может, ты меня обнимешь?" - Мы поцеловались, и я немного сосредоточился на ней. Мне уже не хватало того, что она могла дать, и я начал от нее брать понемногу, что хотел. Ночью она шептала такие слова, что потом целое утро краснела, ужасаясь. Я подумал: если она упрекает себя за слабость, то как она объясняет мои нововведения? Или попросту думает, что у нее гениальный муж, гениальный во всех областях?..
К Болотной сворачивал проходящий автобус 24, который шел через Сельхозпоселок из нового района Зеленый Луг. Наталья, не угадывая, что со мной происходит, но желая ко мне пристроиться, сказала: "Видела сон: волосы расчесываю, а в них горящий уголь. Я уголь вычесываю, боюсь, чтоб волосы не загорелись... Ты слушаешь?" - "Да я ловлю каждое слово!.." Я не притворялся: более вещего сна еще не слышал! Достал последнюю пятерку и протянул ей: "Покупаю сон, он мой," - и они уехали, помахав мне из окна.
По дороге споткнулся на ровном месте и постоял, чтоб успокоиться. Мимо пробежала, чихнув, собака. Я сказал машинально: "Будь здоров, друг!" - и увидел человека без пальто, в зимней шапке. Тот подошел ко мне, позвякивая пустыми бутылками: "Ты со мной поздоровался?" - спросил он. Я кивнул, и он сказал, довольный: "Собака пробежала, а ты поздоровался! Сразу понял, что со мной." - "А ты кто?" - спросил я. - "Я в интересном положении, - ответил он, ощупываясь. - Сколько коробков ни беру, все теряю. А знаешь почему?" - "Да?" - "Карманы дырявые". Мы разошлись, я пытался осмыслить, что он мне сказал. Я был словно передвинут в иное измерение, где моими действиями руководил некто, во всем на меня похожий, человек или не человек. Случайно на меня посмотрев, он, видно, решил мной воспользоваться. То, что произошло после и длилось почти до конца отпуска Натальи, вряд ли забуду. Сев за стол, я испытал громадное освобождение. Меня вызволили от подчинения словом. Я писал, не останавливаясь, до самого утра.
На следующее утро появился рассказ "Счастливчик".
26. "Счастливчик"
Рассказ начался не с "сарафана", не с той сцены, о которой упоминал, а с моря, где зверобои, и среди них Счастливчик, дрейфуют со стрельбой. Мне сразу удался прием: это был "рассказ матроса", недалекого человека, который своей отрицательности не чувствует. Впервые попав на зверобойную шхуну, на морской бот, Рассказчик берется судить о том, чего не знает и не хочет знать. Доверчиво поверяет, каким он видит Счастливчика, а читатель, внимая ему, только к концу рассказа должен сообразить, что писатель его надул. Казалось бы, такой герой, как Счастливчик, требовал особых условий для своего появления. Я же взял обычный день, в котором, в сущности, ничего не происходит с точки зрения зверобоев, и поступил верно: поступки героев, без всяких нагрузок на экстремальность, более уловимы и представимы. Да и более впечатляют, чем если б, допустим, читатель очутился в каком-то аду.
