Утром еще, как подошли на сильной зыби к Спафарьево, стали знакомиться с работницами. Одна из них, рослая, статная Любка, сказала: "Я видела из окна, как вы подходите. Судна не видно, одни брызги. Говорю Зинке: "Обязательно влюблюсь в матроса с "Крылатки", - и смотрит на Генку Дюжикова. А вечером в бане, общаясь с Колькой в клубах пара, признается ему, спутав с Генкой: "Так мужика хочется, прямо места себе не нахожу, а все не по мне, пресные какие-то... Вот бы такого, как ты, полюбить!" Маленький Колька удивлен таким выбором, но держит марку: "Я вообще отчаянный, - согласился Колька, - я всякую глупость могу сделать". Ради такого дела он решает окончательно завязать с морем, и, отвязав в рейсе от шхуны лодку-ледянку, гребет сюда, пересилив шторм, выстроив по дороге план своей с Любкой жизни. "На, передай Генке от меня, - Любка протянула букет ромашек. Насобирала в тайге, думала, что придет... - и захохотала вдруг. "Ты чего?" - испугался Колька". - "Смешное подумала!.. - и добавила тихо, глядя внимательно на него. - А голос твой мне точно знакомый". Я пожалел невезучего Кольку Помогаева в рассказе "Лошади в порту", придумав ему семейную жизнь: что будто бы он живет, как у Бога за пазухой, ловя каракатиц и сбывая их в пивной ларек. В рассказе Генка Дюжиков, зайдя с моря в поселок и случайно застав дружка, который клянчит пиво в долг, - забыв про те дела, что они творили на Шантарах, - отнесся к Кольке со всей строгостью: "Он в упор посмотрел на меня, как только он один умел смотреть, и я понял, что сболтнул лишнее, и тотчас почувствовал, как что-то надвигается, что-то жуткое и отчаянное, неотвратимое: "Жену уведет у меня, огород разрушит, козу эту продаст..." Я видел по его глазам, что не миновать беды, не простит он мне мою радость, и ожесточился против него внутренне".
Сам же Генка, стряхнув с себя землю с ее искушениями, был наповал свален любовью в рассказе "Москальво". Там Генка, ведя судно, высмотрел среди баб, загорающих в чем мать родила на полузасыпанных песком кунгасах, девчонку. Потом он пытается установить ее личность в поселке, и устанавливает-таки: "Она была худенькая, юная, совсем девочка. Смуглое ее лицо с выпуклым лбом, густые выгоревшие на солнце волосы, нежный свежий рот и раскосые глаза, - все это было лучше, чем надо... - "Я тебя в бинокль увидел, - сказал я. - У тебя родинка на этом месте, верно?" - "А ну тебя!" захохотала она, и у нее было такое веселое милое лицо, что я тоже засмеялся: я прямо влюбился в нее с первого взгляда". Генка Дюжиков в нее влюбляется, как в ту дикую кобылку, но он, хваставшийся связью с дочкой повара: "Кто ее не охмуряет! Зато с плаванья приду, только моя будет...", - разве он, Генка, способен на такую жизнь? "Я видел, как она, вылетев в полосу лунного света, как наткнулась на него с разбегу, и проговорила, задыхаясь: "Не уходи... Генка", - и тут Колька и боцман Саня взяли меня за руки и посмотрели мне в глаза так, что я застеснялся вдруг, совсем обалдел и не знал, что ей ответить".
Критик Олег Михайлов в рецензии для "Советского писателя" почувствовал в рассказе "нечто иное, серьезное, если угодно, большое и настоящее, выражающее глубинные отношения между людьми", - я благодарен за такую оценку, но смысл как раз в противоположном: в необратимой утрате важных начал, хотя внешне как бы утверждается их приобретение. Другое дело, что потом, в море, это осознается в новой ипостаси, которую навеет удаление, как в образе ледового миража! - оставляя незаживающие сердечные раны. Должно быть, от такой раны и погиб Колька Помогаев, став жертвой бедовой Любки, которая не сумела отличить его в бане от Генки Дюжикова.
Страдая за них, и что сам такой, я искал слова, чтоб выразить свои чувства: "наговор", набор неуправляемых, выстраиваемых в лексическом беспорядке слов; порой впадал в транс, нес тарабарщину: "и безо всякой связи подумал: сколько друзей растерял я по свету, сколько ребят увезли от меня во все стороны пароходы, я даже не знал, где они сейчас, и мысленно пожелал им, чтоб не утонули, и, значит, если кто-нибудь из нас хоть раз испытал что-то такое, то поймет и не осудит нас..." Я уже усвоил, что грамматический строй речи существует не только для того, чтоб грамотно выразить себя. Живой язык сообразуется с ритмом, который ему задаешь своим переживанием, волнением, тоской, токами крови... Вот и заработает тогда-то та-та-тайный передатчик обратной связи, а ты весь - тончайший улавливатель слов, единственно нужных тебе, и твоя антенна - кончик пера!
