Я лихорадочно разбирал "завал": писал стереотипные ответы, скидывая отдельно для машинистки. Мгновенно ориентируясь в стихах, выбирал из них самые "ненормальные". Однажды Шкляра, просматривая отложенные для него стихи, обнаружил в одном из них странную незаконченность: неосознанный божественный сдвиг детского пера и, использовав, как стиль, потом блестяще развил в целом цикле стихотворений. Так я трудился, пока не вошел невысокий, мощный, стремительно идущий одним боком из-за стеклянного глаза, суживавшего кругозор, "великий бобруйский писатель" Миша Герчик, который не забывал "Зорьку", хотя работал уже в книжном издательстве "Беларусь". Герчик редактировал книги "партизан", составлявших ядро творческого союза: еще не престарелых тогда писак, которые, отсидев войну в укрытиях, погребах, в помойных ямах, выкопанных для них в лесу, заросшие до глаз и немытые, создавали "Боевые листки" по заданию ЦК ВКПБ. Теперь они "отписывались", сочиняя для детей байки про войну. Расчет Михаила Наумовича был точен: он вступал в Союз писателей, и "партизаны", скрепя сердце, должны были его пропустить. Как он на это место попал - это его тайна. Пару книг он уже выпустил, писал роман - процветал, в общем. Случалось, что и он "горел". Написал пьесу о диссидентах, а Иван Шамякин, известный классик и антисемит, узнав со слухов о пьесе Герчика, отрубил: "У Беларуси няма нияких диссидентав". Иван Петрович был совершенно прав. Я тогда посоветовал Мише, похохатывая в душе: "Сделай героя евреем", - и попал в точку: не ощутив иронии, Герчик закричал, что никогда на это не пойдет. Видно, ему уже делали такое предложение. Прихлебатель со всех столов, он извлек из своего еврейства куда больше выгоды, чем я из своей "русскости". Я ходил к нему, как к себе домой, приводил Наталью, невесту, и на радушный прием Миши и его жены Люды, рослой белоруски с истертыми рабочими руками, отвечал сентенциями такого рода, что я-де делаю им одолжение, навещая их, поскольку как писатели Михаил Наумович и я - уровни несоразмерные. Миша не возражал, отдавая дань моей эксцентричности, а Люда бросалась защищать писательское достоинство мужа.
Поинтересовавшись, как движется повесть, Герчик решил меня огорошить:
- Матузов (директор издательства) получил установку выбрасывать из плана всех лишних. Так что план будет полностью составлен из белорусских рукописей.
Зная стиль Герчика, я спросил спокойно:
- И много их?
- Кого?
- Рукописей.
- Какие там рукописи! Одни названия... - Герчик протер запотевший стеклянный глаз, такой же голубой, как настоящий. - Но "литрабы" всегда найдутся, понимаешь?
- Ладно, я не буду заканчивать повесть.
- С ума сошел! Я уже поставил ее в план.
- Ну тогда...
Предостережению Михаила Наумовича я не внял. А зря! Повесть не стоит того, чтоб о ней разглагольствовать. Но ею зачитывались не только в Рясне. Меня тронуло письмо одного мальчика, Юры Панигоры, из Моздока: "У меня нет книги, любимее этой". Как трудно она прошла, зарубленная наполовину рецензентом Борисом Бурьяном из-за морской части! Предложили выход: издавай только Рясну. Я отказался наотрез. Мне передал Герчик, что творилось на редсовете издательства "Беларусь", когда "партизаны" узнали о моем упрямстве... Кто он такой, чтоб возражать? Откуда взялась такая фамилия в Беларуси?.. Зачем нужен еще один, перекрасившийся под русского? Книгу издай, а потом полезет в Союз писателей!.. Директор издательства Матузов, взяв синий (сталинский) карандаш, уже собрался вычеркнуть меня из плана, досадуя, что проглядели: "Наверное, жид редактировал!" - и меня спасло вмешательство большого писателя, фронтового разведчика, русского человека Владимира Борисовича Карпова. Это он впервые в белорусской литературе затронул тему еврейского гетто в романе "Немиги кровавые берега". Владимир Борисович поднялся: "Выбачайте, але я ведаю гэтага хлопца", - я был знаком с его дочерью, у которой брал Кнута Гамсуна. Книга вышла в полном объеме, как я и хотел. Мое упрямство так для многих и осталось необъяснимым. Один из редакторов издательства, Владимир Жиженко, на протяжении многих лет, как только встречал меня, начинал вместо приветствия: "Объясни, ради Бога, прошу: почему ты отказался?.." Что я ему мог объяснить? Хотелось книгу потолще... Да у меня и выхода не было из-за долгов! Вышла книга расплатился...
Зашла Мазурова, главный редактор, карлица с кривыми ногами, в простых чулках.
- Миша, - сказала она по-свойски "великому бобруйскому писателю", еще недавно находившемуся в ее подчинении, - мне странно: вы у нас не работаете, а все приходят телефонные счета на ваше имя.
- Откуда приходят?
- Из Могилева.
