Отказала! А я уже надеялся, что поднимет, как обычно, руки и скажет, потягиваясь: «Сдаюсь!» Нина смотрит на меня с любовью и сдается: ей меня жалко. Ведь я остаюсь без нее на весь день! Насладившись ею, я засовываю ей в п…ду конфету. Вынуждаю ее подмыться… Этому фокусу с конфетой Нина сама меня научила. Она придумывает всякие фокусы, чтоб перебороть свою лень. Я уже забегал, как пес: несу ей трусики, лифчик, юбку. Нина, подвывая от холода, скрипит шелком колготок, всовывая в них свое полнеющее веснушчатое тело. Колготки она заклеила лаком, где дыра. Лицо ее с длинноватым носом становится дисгармоничным, так как мысли подчинены одеванию себя. Мне всегда поразительно видеть сотворение ее грудей из ничего. Когда Нина сидит, видишь лишь припухлости и соски. А когда Нина встает, грудь оформляется полновесно. Она затягивает корсет, чтоб быть стройной, как девица. Вот уже в кремовой кофте, в цветастой длинной юбке, розовая, как роза. Почти одетая, вспоминает, что хотела пописать.
- Ну так иди!
- Потерплю уже. Лень стаскивать корсет.
Теперь не столько она, сколько я буду за нее терпеть…
Кофе кипит, опять пропустили! Нина открывает посудный шкаф с чашками.
- Ну скажи: чего им здесь делать, в пустой посуде? - спрашивает она у меня.
- Тараканы?
- Ну да.
- Да им только бы нам аппетит испортить!… - Мы пьем кофе, и я рассказываю ей: - Вчера достал «Золотой ярлык», который ты не закрыла. А они оттуда, запыленные, в какао, что шахтеры из забоя…
Нина смеется, проливает на ковер кофе и бьет меня по руке. Нина почти здорова со мной. Разве сравнить, какой я ее привез из психбольницы? Тогда психиатр, мой приятель, заключил со мной пари, что я не добьюсь оргазма от Нины… Или ему не знать? Он лечит Нину, он был без пяти минут ее муж. Уже неделю, а может больше, Нина кончает со мной. Притом, сама не догадываясь об этом. В ее теле, в ней самой светится благодарность ко мне. Психиатр проиграл, но я ему ничего не скажу, как не скажу и Нине.
Мы выходим в коридор, где все черно, нет стекол, окна забиты жестью, фанерой. Лампочек в коридоре нет. Масса отходов скопилась возле мусоропровода. Даже отсюда слышно, как бегают крысы. На дверях, дешево обитых, поблескивают замки. Спускаемся ощупью, перед подъездом слой битого стекла, как некий библейский коврик для очищения души. Потом пробираемся во дворе через заслоны мерзлых постирок. Выходим на обледенелую лестницу виадука. Отсюда видна бухта Золотой Рог, которую почти перегородила громадная плавучая конструкция «Олюторский залив». Не то драга, не то дноуглубительный снаряд. Гляжу на плавучий док, где в его разведенных стенах угадывается на кильблоках «Волномер». Большое судно, рефрижератор, я собираюсь на нем весной в плаванье. Весь ржавый, оголенный, еще без киля, он не похож на пароход. Внизу, на качающейся беседке, сверкает электросварка, как сыплются морозные искры. Раздается едкий для слуха визг сдираемой с бортов краски. Пароходы стоят с намерзлостью у килей, где их касается вода. Одна посудина с бочками швартуется у пирса. Только подошла с моря, так смерзлась, что бочки похожи на чашки изоляторов.
На виадуке холодно, у Нины посинел нос, а как спустились, попали в яркую оттепель без снега, с шумом воды, оплескивающей причалы. Нина не любит ходить, я ее убеждаю прогуляться до остановки. Вдруг она поправляет на мне шарф, нагибается, стирает пятнышко с моих туфель. Она смотрит на меня, в глазах у нее слезы, она меня целует. Я пережидаю этот порыв чувств на виду у всех. Мы вступаем в переулок с чугунной пушкой, с деревянной лестницей, похожей на гармонь. Тут еще сохранилась осень, лестница забросана листьями, а потом я вижу такие же листья, только подмерзшие, между трамвайными рельсами на остановке «Военное шоссе». Доставая из сумочки «веселую» таблетку, Нина спрашивает, удивленно приглядываясь: «Чего это у тебя щетина седая?…» Так она удивляется, когда находит заколку на ковре или расческу: «Смотри, расческа!» - как будто не сама уронила. «Седая? - дивлюсь и я. - Наверное, от мороза». - «Ты смеешься?» - Нина вполне серьезно трется щекой, проверяя, и, уколовшись, уезжает, смеясь. Я знаю, что сейчас, без меня, уже в трамвае ее охватит страх сойти с ума. Раньше представлял сумасшествие, как некую прекрасную болезнь. А ведь ничего прекрасного нет, если голова страшно болит. Нинина младшая сестра Лилька стала ненормальной, когда их отец бросился с топором на мать. Маленькая Лилька сидела у матери на коленях. Нина потеряла ум от психиатра. Она объяснила мне так: «Дотрагиваюсь до него, чувствую - схожу с ума». Сразу жар, бред - и в психушку, к тому же психиатру.
