Просыпаясь, она тотчас будит меня: «Я неизвестно какая, не могу сидеть, у меня с ним было…» - «Расскажи…» - «Он стоял на коленях, не могу забыть… такой просящий! - что я спросила: «Если ты так желаешь, я твоя». - «Ты его рассмотрела?»- «Он был в каком-то одеянии, похожем на военную плащ-накидку… Он ее отбросил, я ахнула»…- «Ты сопротивлялась?» - «Я же не сознавала, что голая, как во сне…» - «Разве тебе не было больно?» - «Он заполнял меня, я держала его за руку, рука скользила, такая гладкая ласковая рука. Я была как оболочка, которую надо заполнить: А как он стеснялся! Он вёл себя, как мальчик, ну - как дитя!» - «Он имел голос, речь?» - «Да, он сказал что-то, я запомнила. Он сказал: «У птиц сердце посередине». Это так?» - «Да. Но что значили эти слова?» - «Наверное, в них код мироздания». - «Ты от этих слов кончила или просто от боли?» - «Мы лежали на облаке, мне было видно, что он сквозь меня прошел…» А потом она упала с облака! Дальше я все знал. «Он был чересчур эмоциональный…» Еще бы! Имея такой член… Весь запихнул и еще добился, чтоб она кончила! Интересно, почему он робел? Может, это какой-то оборотень? Одно время я имел подозрение, что это мог быть человек из круга моего друга психиатра. Ведь я слышал, что они отпускали сумасшедших неизвестно с кем. Психиатр все пытался избавить Нину от самого себя. Не догадывался, что его в ней давно нет. Если во сне Нина привыкнет со мной кончать, она будет полностью моя… Что мне это даст? Я сравниваю Нину с котихой, вспоминаю островные лежбища, территории гаремов, где в лужах спермы, еще не смытой прибоем, происходят грандиозные совокупления зверей, когда кровь у них, закипая под меховой шкурой, фонтанами выплескивается из ноздрей… Я хочу жить с Ниной на лежбище, превратясь в секача, чтоб быть в 10 раз ее крупней, и чтоб у меня был член, как у сивуча, и я не зависел от того насильника, ставшего для Нины олицетворением божества. Нина нежна, она говорит: «Мне грустно», - в глазах у нее слезы. «Сейчас ты очнешься, - говорю я, - и снова будешь здоровой. Мы поедем к Бронниковым, и ты сыграешь нам». - «Я в тебя больше, чем влюблена, - она обцеловывает меня, как младенца, как мужа и самца, - я хочу умереть» Я думаю с тоской: разве я не достоин написать своего «Пигмалиона», сотворив Нину почти из неживого материала, когда вытащил ее из воды, отвязав с ее ноги веревку с тяжелым камнем, - вон там, на диком пляже, в бухте Большой Улисс?…
Сутки, вторые, уже третьи…
Пока я лежал, Лена не скучала. Я уже сказал про ее «б…дские» глаза. А еще она умела классно вертеть попкой. Вокруг нее толклись парни со всего поезда. Хорошо, что она не приводила в купе! Порой крепко поддатая, но всегда в своем уме, Лена ложилась на параллельной полке, вводила меня в курс особо ценных предложений. Я уже видел парня, который помешался на ней. «Афганец» с орденом, простреленный в грудь. Плача, что Лена ему отказала, он просил меня, как писателя и человека, которого уважает Лена, убедить ее бросить егерскую усадьбу возле Читы. «Афганец» тоже намеревался строить дом в тайге и вез для этой цели разобранный «М-16» с подствольным гранатометом и бельгийский пулемет «МАГ». Два раза он пытался изнасиловать Лену прямо в видеосалоне. Один раз едва не повесился в тамбуре, грозя взорвать гранатой тепловоз. «Афганца» сняли с поезда, другие парни оказались посмирнее. Привыкнув к Лене, как к своей, я не возражал, когда она перелезала ко мне на полку. Она была мягонькая, как без костей; ее маленькие ушки, казалось, были созданы, чтоб слушать всякие мерзости… Вот же плутовка! Только билет купила, все остальное получает за так: ест, пьет в ресторане, сидит в видеозале, курит «Парламент» и никого не подпускает к себе. Целую ораву парней водит за нос! Мне была знакома ее печальная, зовущая, недоведенная улыбка, я чувствовал, как бьется жилка у нее на виске. Когда ж она приближала ко мне пухлые губки, чтоб впиться взасос, я выставлял руку. Лена брала руку, целовала, водя по себе. Никуда я ее не подпускал и выпроваживал с полки, как только входили офицер или старуха-библиотекарь.
