Сидя с Аней, я не пытался отгонять какие-то картины, связанные со мной и с ней… То возникал вокзал в Орше со сводами и чугунным литьем. Мы с Аней в вагоне, мы едем, кажется, к Бате в Шклов. Ранняя весна, холмы, испятнанные снегом; много снега в лесу, и, когда поезд идет через лес, в вагоне становится светло. Аня впервые в поезде, мы едем, едем через лес; и в вагоне светлеет, становится ещё светлее, совсем светло: Или я вспоминал, как мы увидели залетевшего в форточку майского жука. Жук не летал, усиленно двигался, ползал по занавеске, неохотно полез в спичечную коробку. Ночью от него был шум и треск, и утром жук не мог успокоиться. Мы думали, что он, такой бодрый, полетит, но он упал из форточки камнем. Может, он и не хотел за окно? Хотя какие у жуков могут быть желания!… А еще я вспомнил, и это было и сейчас больно вспоминать. Мы шли в детский садик, Аня упала. Ударилась больно, ей было так больно, что она захлебнулась от боли. Я знал, что как только она одолеет этот перехлеб, она разразится плачем, и ждал ее крика, даже забыв ее поднять. Казалось, все звуки вокруг исчезли, я оглох от ожидания. Я стоял, а плача не было, и я увидел, что Аня лежит в снегу, удивленно смотрит на меня: она по-детски, но безошибочно поняла, что папе еще больнее оттого, что она упала, - и не заплакала!…
Или между нами не возникало таких вот глубоких связей? В чем же я могу себя винить? Кто мне сможет объяснить случившееся между нами?
- Папа, ты чего такой невеселый?
- Вовсе нет. Что у тебя нового?
- Все зачеты сдала «автоматом». Первый экзамен по испанской литературе: 13 век.
- Я в такие дебри и не забирался… Интересно?
- Мы ведь произведений не читаем. Сдаем по «критикам», как русскую литературу в школе.
- На испано-английском факультете?
- Система одинакова. Сорок вопросов и двое суток на подготовку. Не знаешь, как и успеть.
- Сдашь.
Между нами сохранялась видимость прежних отношений. Одно время перестал было разговаривать с ней. Наталья упросила вести себя с Аней, будто не было никакого раздора, и я уступил. У них давно был свой мир. Ни мой приезд, ни приезд Нины Григорьевны никого не стеснял, не тяготил. Или Нина Григорьевна не приезжала, когда я был в море? В те отношения, которые существовали, я вписывался, каким был. Когда занялся ивритом, Наталья отнеслась к этому, как к причуде. Втайне она была рада, что занялся хоть чем. Аня передавала, сердясь, что мама посмеивалась в Быхове над моим увлечением ивритом. Аня ставила в пример бабушку, которая всерьез отнеслась к пробудившемуся во мне еврейскому самосознанию. Сама же дочь, сходив раз на занятия, вернулась как не моя… В ее отказе вряд ли повинны Наталья или Нина Григорьевна. Никто из них не мог повлиять на Аню, она покрепче их. Перелом мог произойти в самой Ане. Перекидываясь с ней словами, я все пытался понять: как мог ошибиться в дочери, обладая таким знанием? Ведь провел с ней полных пять лет и запечатлел, когда она была открыта мне! Ни разу не было, чтоб я ее наказал. Только потворствовал во всем. Раз дал незаметно полизать конфету… Аня сидела у мамы на руке, не сразу и углядела, что ей подсовываю из-за спины Натальи. Вот углядела перед носом, лизнула с моей руки - до чего вкусно! И от радости, не зная, как ее выразить, засветила мне кулачком меж глаз!… Особенно я Аню потряс и поставил в тупик, когда привез из Москвы шоколадных зайчиков… Если «зайчики», то как их съесть? Задал ей загадку! Отгадала так. Берет зайчика, грозит ему пальцем: «Говорила тебе: не ходи, зайчик, ночью гулять! Там волк…» - и в рот его, спихнув все на волка… Вот и спихнула меня, оставила у разбитого корыта, то есть у стола с рукописями…
- Папа, ты что-то пишешь?
- Пишу, да.
- Хочешь туда приехать с новым романом?
- Почему бы не стать богачом? Я уверен в успехе.
- Дай Бог! А про что ты пишешь?
- Представь себе, про еврея! Мне надоело читать, что пишут про них. Вот я и решил написать про себя.
- Никогда не смогу представить тебя им.
- А кем ты меня представляешь?
- Ты для меня, как инспектор Катанья.
- Ого! Может, ты еще скажешь, что меня любишь?
- Да, скажу!
Голос у Ани сорвался, она отвернулась, поворачивая за собой стул, и эта констатация любви получилась, как вызов. Мол, раз ты сомневаешься, то я - нет…
