Издательская, иллюстрированная в две краски обложка работы художника Григория Капеляна. Отличная сохранность. Первое издание.Автор — Волохонский Анри, поэт и писатель, родился в 1936 году в Ленинграде. Окончил там же химико-фармацевтический институт, долгое время работал в области экологии. Начиная с 50-х годов, он пишет стихи, песни и пьесы. Одно лишь из его стихотворений было напечатано в СССР. В конце 1973 года Волохонский эмигрировал, жил сначала в Израиле, затем в Мюнхене. Стихи Волохонского печатались во многих периодических изданиях третьей эмиграции. Творчество его принадлежит к ленинградскому модернистскому направлению русской поэзии. Корни этой поэзии можно обнаружить у Хлебникова и Хармса. Предлагаемый «Роман — покойничек — это многослойное, богатое иронией и историческими аллюзиями изображение советского быта на примере всенародно-принудительных похорон партийного руководителя» (Казак). Редкий образец прозы писателя. К материалам по истории русской литературы за рубежом. Литература третьей волны эмиграции.Для славистов, историков русской культуры, библиографов.
Гнозис Пресс благодарит Евгения Эпштейна и Елену Ясногородскую за помощь с корректурой.
Gnosis Press gratefully acknowledges the generous support of the Exxon Corporation.
На свалку труп пусть свой волочит труп
И падаль пусть свою хоронит падаль.
Глава первая. Выступление Глава вторая. Учитель жизни Глава третья. Красный треугольник Глава четвертая. Египетская ночь Глава пятая. Бормотуха Глава шестая. Роман об осле Глава седьмая. Глава из романа Глава восьмая. Корабль дураков Глава девятая. История одной птицы Глава десятая. Дух времени Глава одиннадцатая. Прорвало Глава двенадцатая. Бубновый колер Глава тринадцатая. До до Глава четырнадцатая. Малые обороты Послесловие.
Эпилоги:
Море Галилеи Конец действия Тайная область Десант в Мегиддо Ворота Газы Падение Иерихона Строение радуги
Эта последующая глава
Была продолжением предыдущей
Которая была правнучкой начала
Хоронили Романа Владимировича Рыжова.
… мая 19.. года по улицам провинциального города Л., Петербурга, двигалась странная процессия. Большей своей толщей проходя вдоль центральной магистрали, она кое-где вдруг разветвлялась и, огибая протоками и рукавами старинные дворцы и высокие храмы бывшей Пальмиры, продолжала разъединяться вплоть до одночеловеческих ручейков по лестницам домов и коридорам общих квартир и по комнатам, достигала самых тайных дорог воображения и души, а там нежданно вновь обнаруживалась в таком-то географическом месте, например, на крутой улочке азиатского города вдоль стены в виде осла с человеком на нем верхом, в чалме и парой верблюдов, следующих за ним караваном с провисшими недоуздками, груженным четырьмя вьюками, судя по их неосязаемой огромности, набитыми ничем. Затем все это опять сливалось в текущую колонну толпы. Идущая туча продолжала переноситься вперед, а во главе ее стоял движущийся гроб, в котором и был покойник Роман (Владимирович Рыжов), его труп, мертвое тело, бренные останки.
Всем распоряжался некто Сивый. Это он, товарищ Сивый, пекся о внешней стороне ритуала. Пряча на груди под серым плащом что-то похожее на длинный согнутый пополам батон, мелькал товарищ Сивый то тут, то там среди наиболее скученных групп толпы, повсюду наводя порядок немногословно, одним своим появлением, и лишь иногда поправляя надвинутую на самые брови шляпу, из-под полей которой смотрели довольно жесткие требовательные глаза желтовато-стального цвета со зрачками, сведенными в иглу. Выше виднелся вертикальный шрам, прямо посередине, изобличавший в его владельце малого бывалого. С людьми управляться учить его было ни к чему. Это сразу ощущалось. Чуть замешкается какая-нибудь часть, как можно было видеть его рядом, обходящего легкой походкой — шепнет два слова, не наклоняясь, — и они уже двинулись как прежде, а Сивый, приплясывая на прямых ногах, снова где-нибудь у своих дел.
Те, кто имел к нему отношение, выделялись полнейшей нехарактерностью. Но чтобы они были вовсе безлики — такого не скажешь. Некоторые, конечно, — да, — внешний вид имели неброский и стертый, зато другие, словно присвоив утраченные лица тех, шли, гримасничая ими во все стороны, размахивая многими руками, ногами, иные же шли лишенные таковых то тучные сверх меры, то тощие, как легкая кость. Но вся эта лишь при пристальном смотрении различимая пестрота на небольшом расстоянии бледнела и терялась в чем-то общем и неуловимом, в какой-то расплывчатой черте, клеймившей их — тех, кто до Сивого имел касательство.
Близость заключалась в обслуживании, но и не только.
Из обслуживавших многие шли впереди и несли перед собой на протянутых ладонях подушечки. На подушечках были выложены предметы Романа Владимировича, интимных немного, больше официальные. Первым был круглый бюстик из бисквита, чтобы держать на столе при жизни, а сейчас его несли за гробом, и он качался и прыгал, ибо нес его хромой. Хромой нес его, а другой поддерживал под локоть первого, и случалось, что они припадали разом, а случалось — по очереди, и их движения, соединившись, могли бы создать регулярную волну, кабы тот, кто помогал несущему, сам время от времени от него не отцеплялся, и этот шел тогда свободно, движимый только собственным телесным ущербом.
