Итак, мы должны были начать, испытывая большее отчуждение, чем вначале, когда я только приехала. Это было неправильно, но мне ничего не оставалось, как только наблюдать за его приготовлениями.
Он приподнялся и передвинул лампу ближе к тому месту, где мы сидели. Отодвинул свою циновку подальше от меня и на освободившееся между нами пространство поставил ароматическую лампу и красный лакированный поднос. Затем подошел к нише в стене и возвратился с книгой, завернутой в фиолетовую ткань.
Масато опустился на колени и положил книгу между нами, развернул ткань. Черный переплет, на обложке никаких надписей.
— Она смотрит на юг, — сказал он, — как и ты, а я — на север.
Я вспомнила, как мы лежали у меня в комнате в Хаседере, обняв друг друга, головами на север, как Будда Шакьямуни, когда он впадал в забытье.
Он снова встал, подошел к посудному шкафу и возвратился с длинной закрытой шкатулкой в руках. Опустился на колени, снял крышку и вынул из шкатулки связку палочек.
Они были длиной примерно с мое предплечье и хрупкие, как сухой тростник. Он положил их на поднос, снял обувь и поставил ее около своей циновки. Ступни у него были белые и узкие, подъем высокий, а пальцы широко расставлены, как у ныряльщика, балансирующего на скале.
Масато положил книгу перед собой и вытянулся на полу, прижавшись лбом к циновке. Он еще дважды повторил этот обряд, потом встал на колени и зажег благовония в лампе.
Мы ждали, пока комнату наполнит дым. Молчание было столь же осязаемым, как дым, сквозь который я слышала его дыхание. На полу, как иней, лежал лунный свет. В углах комнаты притаились тени, занавески шевелились. В воздухе распространился острый запах гвоздики, перемешанный со сладковатым запахом лавра.
Я наблюдала за ним. Его руки покоились на коленях, длинные пальцы напряглись, а потом расслабились. Его синие одежды ниспадали свободными складками. Он был напряженно внимателен, но я не могла уловить, во что он всматривался. Он не глядел ни на меня, ни на книгу, и сквозь спокойствие в его лице проскальзывало легкое нетерпение. Вдруг он посмотрел на меня, и в его усталых глазах я увидела одновременно упрек и вызов.
Он упрекал меня за притворство. Он призывал меня успокоиться. Мы сидели лицом к лицу в спокойном ожидании, и книга лежала между нами.
Масато потянулся, поднял стебли тысячелистника, подержал их над лампой, а потом три раза взмахнул ими в голубых клубах дыма. В какой-то момент его длинные рукава коснулись лампы, и я с трудом подавила крик, испугавшись, что они могут загореться.
Он положил обратно в коробку один из стеблей, которые держал в руке.
— Это наблюдатель, — сказал он мне, — свидетель. — Потом он пересчитал остальные, да так быстро, что я едва могла уследить за ним. Двадцать. Сорок. Сорок девять.
Он положил стебли на поднос и взмахом руки поделил их на две части. Затем — я забыла в какой последовательности — он отделил от каждой кучки четыре стебля и положил оставшиеся между пальцами левой руки так, что они торчали, как когти. Он повторил все эти действия четыре раза и наконец дошел до нужного числа.
— Восемь для первого места, — сказал он. — Линия инь.
Он велел мне взять чернильницу и листок бумаги и записать первую из шести линий, которые будут определять наше будущее.
Инь. Одна ломаная линия. Поддающаяся, темная, женственная.
Он положил стебельки, которые держал в руке, обратно на поднос и начал ритуал сначала: взмах руки, разделение на две части, счет. И все это время он не смотрел на меня — я стала подобна бесформенным теням, наполнявшим комнату, — он смотрел на рисунки, образованные стеблями тысячелистника.
— Семь для второго места, — сказал он. — Линия ян.
Я вывела на бумаге новую линию выше уже нарисованной — длинную прямую линию. Ян, мужская, такая же ослепительная, как солнце, такая же прямая, как стрела времени.
Когда стебли тысячелистника снова иссякли, он велел мне нанести линию инь выше линии ян.
— Первая триграмма, — сказал он.
— Что она означает? — спросила я, потому что мне показалось, что его руки дрожали, когда он собирал палочки.
— Это Кан, Бездна, — сказал он. — Видишь? Ломаные линии — это скалы, а прямая линия в центре — река на дне глубокой пропасти.
Я посмотрела на три нарисованные мною линии. Для меня они не имели никакого смысла. Однако я понимала, что он мог видеть в них живые сцены: острые скалы, головокружительное падение, быстрые потоки вод, текущих из ниоткуда в никуда.
Это было название гексаграммы, которая пугала меня, — и название ее, и выражение его лица одновременно. Должно быть, он почувствовал мой страх, потому что поднял на меня взгляд и улыбнулся.
— Она не такая зловещая, как кажется. У нее много значений. Теперь мы должны начертить вторую триграмму.
Мы на полпути, объяснил он. Нужно расположить три последние линии поверх первых. Это похоже на строительство башни, сказал он: следующая линия накладывается на предыдущую. Мы закончили первый ярус, сейчас строим второй. Только тогда, когда будут объединены оба яруса, значение прояснится.
