Вот в чем причина озабоченности императрицы, хотя она вряд ли будет сожалеть о перемене своего положения. Когда ее муж удалится от дел в Южный дворец, а брат станет регентом, она получит свободу действий. Она сможет посвятить свое время сыну и питать его честолюбие. Возможно, ее дочь и Садако будут прощены, хотя это зависит от прихоти ее мужа.
Принцессы. В своей тревоге о Масато я почти забыла о них.
— Есть ли новости от Садако?
— В последнее время ничего. Почему вы спрашиваете? Вы чувствуете свою вину?
Я оставила этот вопрос без ответа.
— Я слышала, что стали заболевать люди, которые живут поблизости от ее дома. А она и так очень слаба.
— Да, она слаба.
— Вы ей писали?
— Да, сегодня утром.
Ее сдержанность говорила больше, чем любые увещевания.
— Вы не простите меня за то, что я распространяла о ней слухи, не так ли?
— Пока нет.
— Но вы бы солгали ради меня, — сказала я, вспомнив, как она защищала меня от нападок императрицы.
— Лишь в некоторых случаях. — Даинагон улыбнулась мне, как улыбаются ленивому ребенку. — По крайней мере, один раз. Но, возможно, больше никогда. — Она взглянула на мои зеленые одежды: — Вы прелестно выглядите, хотя все еще слишком худая. У вас свидание?
— Нет, я иду по делу.
— Что-то выдало меня, потому что она сказала:
— Вы не должны покидать дворец! Не сейчас, когда такое творится.
Я не могла увиливать дважды:
— Совсем ненадолго. — Я тронула ее за рукав. — Если кто-нибудь спросит (она знала, что я имела в виду императрицу), скажите, что я ушла на вечерние молитвы в Сакузен.
— Вы могли бы придумать какой-нибудь более благовидный предлог, чем этот. — Она посерьезнела. — Вы идете на встречу с этим молодым человеком?
— Нет, — продолжала я лгать вопреки своему желанию, но совершенно искренне добавила: — Я даже не знаю, где он теперь.
— Тогда зачем так рисковать?
Я подумала, что рисковала так только однажды — ради книги, и опять вспомнила того мальчика с белыми глазами на рыночной площади, и дерзкие вопросы продавца книг, и записку от его тайного гостя. Я решилась на это ради Канецуке, но книга и теперь стояла у меня на полке. Мне не удалось помочь ему. Что если и эта моя попытка закончится провалом?
Мои глаза наполнились слезами, я смотрела в пол, поправляя рукава.
— Как вы нашли экипаж для поездки?
— Вы догадываетесь, какая я ловкая. Я знаю способы.
— Думаю, без толку говорить вам, что ехать не следует?
Я покачала головой.
Она подошла ко мне, приподняла мой подбородок, и слезы хлынули у меня из глаз и размыли пудру на щеках.
— Вы сейчас недостаточно сильны, — сказала она. — Мне бы не хотелось, чтобы вы страдали еще больше.
— Я переболела этой болезнью в детстве. Сомневаюсь, что это случится во второй раз.
— Я не это имела в виду.
— Он не похож на Канецуке.
— Он мужчина, — ответила она, — и никакая боль, испытанная вами в прошлом, не защитит вас от него.
— Я не желаю быть защищенной.
Она раскрыла свой веер. Поверх гофрированных складок на меня смотрели ее печальные глаза.
— Зайдите ко мне, когда вернетесь. Приходите в любое время. Не имеет значения, как поздно.
Она ушла, а я, дрожа, повернулась к зеркалу, чтобы привести в порядок лицо.
Уходя, я слышала, как звонили храмовые колокола на Сакузен, будто в насмешку над недостатком моего религиозного чувства. Улицы были полупустыми, дома закрыты от жары. Ветра не было совсем, ни дуновения. Колеса экипажей поднимали пыль, и она проникала сквозь занавески.
Я стиснула в руках веер и жалела, что у меня не было талисмана, который уберег бы меня от неприятных новостей. Амулет, волшебная палочка, драгоценный камень — что угодно, лишь бы разрушить препятствия, которые могут помешать нам увидеться. Может, ему пришлось уехать по чьему-то неожиданному поручению? Или он заболел, или сердился. Как иначе объяснить несоответствие между мольбами в его письме и тем, что он не приехал?
Разве только он виделся с другой женщиной — такой, которая требовала его исключительного внимания в ущерб всему остальному. Я припомнила многозначительную непринужденность слуг в его городском доме и в доме на восточных холмах, его сдержанность, когда я спросила его о прошлом.
У меня вспотели ладони, и я была почти готова повернуть назад. Что если я застану его врасплох во время свидания? Нет, это невозможно. Женщины не ходят в дом мужчины одни; это против всех обычаев. Однако, если я могу нарушать правила, почему это не может сделать кто-то другой?
Я ощутила острый приступ ревности, закрыла глаза. Почему меня снова мучает это коварное чувство? Почему во мне снова закипает гнев и рождаются подозрения? Я думала, что только Канецуке и ложь могли вызвать у меня подобные чувства.
Я откинула занавеску, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Откуда-то донесся запах камфары. Дорогу перебежала собака, она тяжело дышала, с ее высунутого языка капала слюна; торопливо прошел человек, прижимая к лицу рукава своей одежды.
Возможно, он просто хотел защититься от пыли. Когда ты охвачен страхом, велико искушение воспринимать каждое явление за знак судьбы.
