и эти разговоры. Макс испуганно подал ему стакан холодной содовой. Все
приумолкли, заметив меловую бледность на лице своего руководителя и то, как
дрожит стакан в его руке.
Отпив несколько глотков, он медленно опустил стакан на поднос,
задумчиво покрутил его в пальцах, глубоко вздохнул и сказал:
-- Зачем нам ссориться? Мы -- люди науки. Разве не вольны мы бросить
немедленно это дело, если считаем его противным своей совести?.. Альберт в
чем-то прав. И я, пожалуй, понимаю его. Он молод, и моральная ноша ему
кажется тяжелее всех. Вот он и стонет... Да, согласен, нашими трудами могут
по-своему воспользоваться боссы. Только не надо так пугаться. Вспомните,
разве не всегда так было? Величайшие открытия человеческого ума пытались в
первую очередь использовать против человека. Но всегда разум побеждал. И я
верю: разум снова возобладает над корыстью...
Мало-помалу с лица его сходила бледность, речь оживлялась тем
вдохновением, какое присуще любому подвижнику науки. Притт относился к таким
людям, у которых отними любимое дело -- и завтра человека не станет. Говорил
он спокойно, но за этим спокойствием угадывалась страстность борца,
отстаивающего свое кровное. Оттого, может, и появилась в его речи некоторая
высокопарность -- сестра пафоса.
-- Мы стоим на пороге великого открытия. Оно указывает путь к
бессмертию человека, дает ему еще одно огромное преимущество в извечной
борьбе с природой, в познании бесконечной материи...
Этому вдохновению и Альберт внимал послушно. Искренность пафоса
большого ученого, возвышенность его мечты заворожили молодого бунтаря не
меньше, чем его коллег.
-- Так разве мы не можем пойти на известные жертвы? Какая же наука --
без жертв? -- продолжал Притт, простирая к слушателям свои мягкие,
удлиненные ладони с тонкими нервными пальцами. -- И то, что мы вынуждены
выполнять прямой, конкретный заказ наших хозяев -- в этом вижу я нашу
моральную жертву в пользу науки. А как же иначе мы сможем работать,
развивать и доводить до конца свой эксперимент? Кто даст нам средства и,
наконец, защиту от посягательств на наш при- оритет?..
Он обвел взглядом своих коллег, ища у них подтверждения своим доводам.
Но, заметив, как встрепенулся Альберт, поспешил опередить его:
-- Да, мы лишили жизни этого человека. Значит ли, что мы -- убийцы?
Нет. Мы лишь привели в исполнение приговор суда, вынесенный убийце. Конечно,
не наше это дело -- исполнять судебные приговоры. Тут Альберт прав. В этом
смысле мы -- палачи. Может ли ученый быть палачом? Нет, нет и нет!.. Я
принимаю этот позор. Прошу и вас, коллеги, принять его также. О, если бы я
знал другой путь!..
У Пола вырвался вздох облегчения, так что Макс даже покосился на него с
удивлением. Пола интересовала конечная цель скорее с материальной стороны.
Поэтому всякое там морализирование могло только, по его мнению, отвлечь их
коллектив от успешного завершения работы. Пол согласен был "принять этот
позор" -- и дело с концом.
-- Другого пути, наверное, нет, -- сказал он.-- А если мы будем
чересчур щепетильны, то не сможем прославить Соединенные Штаты. Ради величия
моей страны я беру этот грех на свою душу.
Голос стопроцентного американца удержал Альберта от высказывания. "Наш
позор состоит не только в том, что мы оказались в роли палачей. А в том, что
из человека мы делаем чудовищную машину, направленную против людей", --
хотел сказать он, но вовремя спохватился: "Кому это нужно? Одержимого Притта
теперь не остановить, с ним и преданный ему Макс. Старика Пола ничем не
проймешь, да он еще и пожалуется начальству... А, может, я слишком идеально
смотрю на жизнь?.."
Встретив вопросительный взгляд Притта, он лишь мрачно отшутился:
-- Ладно, давайте не говорить больше о веревке...
В наступившей тишине резко звякнул телефон. Все вздрогнули и с
неприязнью повернули головы к столику в углу. Макс снял трубку. "Вас, --
сказал он Притту и, прикрыв рукой микрофон, пояснил: -- Лансдейл".
-- Поздравляю, доктор! -- голос шефа охранки звучал слишком бодро. --
Можете полюбоваться на плоды своего либерализма. Читайте газеты! Я послал их
вам. Хэлло! -- он положил трубку.
Ни слова не говоря, Притт направился к шкафу пневматической связи и
вынул из ящика сверток. С первой полосы "Ридерса" на него глядело с портрета
его же лицо, а сверху чернели крупные буквы: "Тайна доктора Притта". А ниже
-- "Мертв ли профессор Барнет?". "Глоб энд тайм" кричала фиолетовыми
литерами: "Сенсация века! Рассказ очевидца". "Чикаго ньюс" поместила
портреты всех четырех ученых и тоже крупно сообщила: "Они умеют из человека
делать счетную машину". Только старая респектабельная "Нью-Йорк таймс" осто-
рожничала: "Чудовищные эксперименты. Неужели это правда?.."
Он бегло просмотрел немногословные тексты сообщений. На разные лады
подавалась одна и та же история, как профессор Барнет, доставленный после
дорожной катастрофы в лабораторию Притта, подвергся вивисекции. Пользуясь
