– Какое безобразие! – согласился Людвиг. – Но вы, эреа, сами выбрали этого лекаря. Что касается письма…
Он деликатно принял из рук герцогини конверт, взглянул на имя адресата, записанное немного неровным, но все же таким знакомым почерком… пальцы графа задрожали.
– Простите, эреа… – начал он медленно, растягивая гласные. – Это письмо не от Эстебана. Он, должно быть, просто нашел его в ящике и унес в свою комнату.
«И, возможно, прочитал…», – сообразил Людвиг, не зная, что ему делать. Сердце требовало незамедлительно открыть послание N, а разум – найти мальчишку, запустившего глаз в переписку с Неизвестной. Несколько секунд лихорадочных раздумий позволили ему найти выход:
– Я сейчас же пошлю слуг к господам Заль, Мей, Манро. Вероятно, Эстебан сбежал к кому-то из друзей, – «делиться открытием о личной жизни своего эра» – добавил он мысленно. – Присядьте, успокойтесь. А может, вам вернуться домой? Мальчик мог отправиться повидать родных…
– Ах, нет, я должна быть здесь! – чувствительно воскликнула женщина, разом теряя всю стойкость. – Когда его найдут, я должна узнать как можно скорее! Ведь он ранен!
Слуги покорно забегали, собираясь отправиться в разные части города. Сам же Людвиг, спрятав письмо во внутренний карман, пошел будить лекаря. Нанятый Колиньярами дорогущий коновал что-то бормотал во сне и просыпаться не желал, пока дворецкий не окатил его холодной водой. После чего захлопал мутными глазами и испуганно залопотал, не переставая, впрочем, зевать до ушей. Оказалось, что больной вел себя относительно примерно: читал какие-то письма (Людвиг заскрипел зубами), тревожно сверлил взглядом потолок и кусал губы, но предпринимать что-либо активное не пытался. А потом почему-то стал очень мил, поговорил с мэтром, предложил ему шадди со сливками и булочки. Затем лекарь как-то нечаянно уснул, и еще у него пропала склянка с густым маковым молоком. Узнав, что кроме снотворного у него пропал и пациент, а с конюшни исчез конь пациента, мэтр всполошился, всплеснул руками и принялся истерично голосить о недопустимости для Эстебана такого риска как верховая езда. Чем добавил еще ложку суеты во всеобщую беготню. Тем временем вернулись первые гонцы: у двоих из друзей Эстебана не оказалось. Людвиг вздохнул, отдал лекаря на растерзание Урсуле Колиньяр, а сам сдался на милость Создателя и удалился в кабинет читать письмо.
Почтенный эр Людвиг!
Простите мое молчание! Ведь я уже писала, что не все в моем окружении способны понять, как чиста наша переписка и как много она значит для меня. Я должна таиться порой от самых близких и даже подчиненных мне. Вы не можете представить, как это унизительно! И все же я пошла на это ради счастья общаться с Вами. Увы, на некоторое время непреодолимые обстоятельства лишили меня возможности писать Вам.
Однако, возможно, что это и к лучшему. Эр Людвиг, Ваши слова приводят меня в смущение. Вы посвящаете вдохновенные строки моей красоте, о которой, полагаю, не имеете возможности судить. Должно быть, Вы сочли меня юной красавицей? Увы, сударь, мы – лишь то, что мы есть. Боюсь, я не могу быть достойна не только подобного восхищения, но и Вашего внимания. Однако благодарю за Ваши письма, которые с некоторого времени стали лучшим в моей жизни…
– Эр Людвиг! – голос слуги вырвал его из состояния, необычайно близкого к счастью. – Эр Людвиг, от эра Эстебана прислали!
– Где он?! – граф немедленно вскочил с места. Разум вернулся к нему, рассмотрел вариант, в котором Эстебан прочел именно это, полное чувств письмо, и заставил Людвига мысленно содрогнуться.
– Его привезут завтра утром. Он поехал в гости к некой эреа – не сообщает, к кому, – и там ему сделалось дурно.
Килеан вздохнул. Оруженосец опять таскался к какой-то особе не самого тяжелого поведения, может даже, к самой Марианне. Вот неймется юнцу!
– Молодая кровь, – пробормотал граф неожиданно снисходительно и направился успокаивать герцогиню Колиньяр. Та, конечно, жаждала немедля ехать к сыну. Не сказать, что некоторое количество родительской строгости Эстебану бы повредило, но элементарная мужская солидарность (и забота о чести дамы) повелевала женщину остановить. С трудом уговорив эреа вернуться домой, он скоротал вечер за прочтением письма и написанием очень решительного ответа.
Утром оруженосец был вновь водворен в свою комнату. Прежде чем в скромную обитель Килеана успела вторгнуться матушка Колиньяр, Людвиг решил побеседовать с юношей самым серьезным образом. Лекарь, для пущей убедительности, был временно выставлен вон.
– Эстебан! – заговорил граф, расположившись на стуле у кровати и помахивая вчерашним письмом. – Вы знаете, что это такое?
Маркиз Сабве сперва побледнел, как полотно, затем залился краской, аки невинная девица, и наконец пробормотал:
– Письмо, монсеньор. Для Вас.
– Очень хорошо! – сказал Людвиг с неподдельной сердитостью. Меняющая цвет физиономия как нельзя лучше доказывала вину оруженосца. – И что же оно делало у вас в комнате?