Всякое приключение имеет свой тайный смысл, свой мотив. Приключение главного героя «Романа с Полиной» ведет его к открытию смысла жизни через смысл ненависти, смысл любви, смысл дружбы, смысл предательства.Он рискует, но идет, мучается, но идет, он ставит на кон саму жизнь и, когда, кажется, уже проигрывает ее, все равно не прерывает игры, не сворачивает с дороги. Жизнь предоставляет ему случай понять, а читателю — оценить понятое.
Посвящается М.
Перед тем как я родился, моя бабушка, учительница начальных классов, видела вещий сон — кто-то темный и сильный явился к ней после полуночи и сказал устало и горько:
— Свершилось. У вас, Анастасия Игнатьевна, родился внук.
— Ой, как хорошо, — будто бы обрадовалась моя бабушка, — внучонок мой родненький…
Тот расхохотался и объявил:
— Рано радуетесь… ох, и намучаетесь вы с ним.
Так я появился на свет, не видя в этом ничего хорошего, но поначалу и ничего плохого.
Кто это был, бабушка?.. На что походил?.. Ты об этом никому не сказала.
Я прочитал в журнале об одной незаурядной семье, о том, как они писали картины, сочиняли гимны, снимали кино, и подумал — вот кто имеет право хоть сто раз жениться и иметь хоть шестьсот детей, как какой-нибудь царь Соломон.
А я разве имею право? Какая у меня генетика? Нет никакой. Дядя, в честь которого меня назвали, — ему оторвало ногу бульдозером, и он умер в страшных мучениях; вот какая моя генетика. Остальные, кого я только ни вспоминал, крепко, до одури, пили. Иные даже умирали от пьянства.
Таких, как я, следует оскоплять в детстве — вот что подумал я о себе. А девочек, которые почему-то полюбят нас, искусственно оплодотворять от тех, кто умеет писать картины, сочинять гимны, снимать фильмы, красиво рассказывать о себе, — вот тогда и станет у нас держава, могучее мудрое и трезвое государство мира с замечательным, трудолюбивым народом.
Поэтому я никогда не женюсь и не буду иметь детей. Я не треска, не Додик, не Иванушка-дурачок, я живу государственными интересами и забочусь о будущем. Я закрыл свои блеклые зенки, одно из которых было у меня голубым, а другое почему-то зеленоватым, и увидел радостную картину: корабли с иммигрантами плывут к нам со всех континентов… все, кто бежал, чтобы сладко кушать с чужого стола, возвращаются, как блудные дети — все умы, все таланты — сладкая еда теперь у нас, они бухаются на колени, мы гладим их заблудшие головы, и счастье от всеобщей любви вырастает над нами, как ядерный гриб… Я вышел на кухню и выпил по этому поводу чуть-чуть «кончаловки». Закусывать я не стал, зачем портить такой прекрасный момент?
Ах, Полина, почему ты не любишь меня? Разве я не хороший?..
Конечно, будь у меня хоть одно достоинство… Пусть самое маленькое. А лучше большое, как у брата полковника Аурелиано Буэндиа.[1] Тогда бы ты не так на меня смотрела, моя дорогая малышка. Тогда все красавицы мира искали бы дружбы со мной. Я тут же представил, как все это выглядит: у них от меня рассыпаются кости и пахнет тиной… это выглядело, дорогие братки, красиво… Действительность же убога, у меня нет никаких достоинств. А то, что есть, трудно сравнить с тем, что хотелось иметь…
Я пошел на кухню и выпил по этому случаю «Смирновки из Черноголовки». Закусывать, конечно, не стал, зачем мешать удовольствию? Чудесный напиток вошел в мои ноги, им стало тепло и чуть-чуть вяло, как будто они мне совсем не нужны, как будто у меня есть за спиной крылья, я могу ими взмахнуть и полететь куда захочу.
Мои дремучие предки собирались то ли в Турцию, то ли в Китай и тихонечко переругивались между собой. Вот уж совершенно никчемные люди. Папан — астроном, доктор наук. Махан тоже успела подсуетиться и защитить докторскую при прежнем режиме, вы не поверите мне — по научному коммунизму! А коммунизм тут же накрылся тяжелой задницей капитализма. Однако из-за них я тоже окончил универ и стал таким же никчемным придурком.
— О, ты уже встал! — обрадовался мой папан. — А мы с мамочкой уезжаем, надо немножко заработать денежек на учебный год.
Он всегда бодрится и делает вид, что большой весельчак. Хотя он нормальный, даже немножко умный и грустный мужик, но махан велит ему быть веселым, она, как все преподаватели научного коммунизма, исповедует оптимизм, и бедный мой старичок из последних сил всю жизнь старается перед ней. Махан потянула своим длинным собачьим носом и сказала, что чем-то пахнет. Я тоже принюхался и сказал:
— Здесь пахнет паршивым дерьмом из редьки.
— Ты уже выпил? — ужаснулась махан, тараща серо-зеленые, как редькина кожура, оловянные пуговицы.
— Кто выпил?! — заорал я. Другой язык эта дура не понимает, ибо сама всю жизнь так же орет. Я подошел и как дыхну в самую рожу. Она зажмурилась от страха и ничего не учуяла. Я этот момент здорово отработал.
— Ну, какая ты, Дуся… — робко сказал папан.
— Это ты какой! — заорала она. Она свой момент тоже здорово наработала. Умела сорвать на старике зло. Меня-то она боялась, а его нет. Старик повалил на кухню пить валокордин, у него не было никаких моментов.
Она тащилась за ним по пятам и орала, белея от злости:
— Ты поговорил с ним хоть раз, как мужчина!? Ты не мужик! Ты ничтожество! Ты был ничтожеством, ты ничтожеством и остался!
