Нужно сказать, что моей "миротворческой" деятельности в отношении президента и прессы (чем дальше тем больше) серьезно мешала Служба безопасности президента. Мотивы мне были понятны. Она искренне хотела избавить "своего Ельцина" от критики и нападок. Но упускалось два момента: что критика полезна, в том числе и президентам, и что прессу, как ни старайся, молчать уже не заставишь. Как правило, вторжение Службы безопасности в компетенцию пресс-службы или попытки накрыть "провинившихся" журналистов приводили лишь к негативным результатам. Нередко на журналистов сваливали вину и за утечку информации, в которой следовало бы винить других. Для меня настоящим бичом было то, что некоторые сотрудники Службы безопасности, прочитав что-то в газете "против Ельцина", тут же неслись к его уху, не затрудняясь анализом причин той или иной публикации. Раз против Бориса Николаевича - значит, сволочи! Вот мы им! А ведь действительно неугодившему журналисту могли "испортить настроение". Фактически шло регулярное натравливание президента на прессу.
Время от времени, когда президенту уж очень разбередят душу, он звонил мне. Голос у него был в таких случаях глухой, тон - недовольный, раздраженный. В нем как будто просыпался бывший первый секретарь обкома КПСС.
Впрочем, в отношении помощников он всегда, даже в минуты недовольства, сохранял корректный тон.
- Что же это такое, Вячеслав Васильевич! Ну сколько можно терпеть эти гадости? - Президент тяжело дышал в трубку, и я чувствовал, как он подбирает слова. - Ну поговорите вы с ними. Неужели нельзя стукнуть по столу кулаком?
- Нельзя, Борис Николаевич. Хуже будет. Настроим против себя своих же друзей. Надо терпеть...
- Терпеть... Терпеть... Легко сказать. Когда начинаются прямые оскорбления... Под печенку, понимаешь... На Западе бы их под суд за клевету!
- Президент не может судиться с газетой. Настроим против себя всю прессу. Журналистская солидарность - вещь серьезная...
- М-да, пожалуй, вы правы...
- Не получается из вас Суслова, - заметил он однажды после одного из подобных разговоров.
- Так вы мне дайте Отдел пропаганды ЦК КПСС, тогда и посмотрите, отшучивался я.
- Нет уж, избави Бог... - вздохнул президент. Больше он эту тему в разговорах со мной не поднимал.
Впрочем, не во всех оценках можно было положиться на демократическую прессу. У нее были свои "заносы" и свои иллюзии.
На середину 1992 года приходится пик российско-американских отношений. В то время Ельцин, отчасти под влиянием А. Козырева, разделял иллюзию, что если Москва договорится с Вашингтоном, то все проблемы России будут решены. Американцы умело подпитывали эти настроения на уровне пропаганды, фактически не идя на сколько-нибудь серьезные уступки в области экономики и торговли. Приезжавший в июне 1992 года в Москву Ричард Никсон рассыпался в комплиментах Ельцину. Во время личной встречи с президентом он сравнивал его с генералом Де Голлем и драматически сокрушался, когда Ельцин упомянул о том, что не собирается выставлять своей кандидатуры на второй срок в 1996 году. "Не является ли это политической ошибкой?" - спрашивал Никсон.
Ельцин пояснял, что отказ от повторного баллотирования дает возможность вести работу по продвижению реформ, "не оглядываясь на рейтинги".
"Впрочем, я понимаю, - лукаво улыбался Никсон,- лучший способ, чтобы тебя выдвинул народ, - это заявить о своем отказе баллотироваться".
В августе 1992 года Конгресс США принял Закон о поддержке свободы, якобы ориентированный на поддержку демократических преобразований в России. В Москве ожидали, что принятие Закона откроет все шлюзы для притока западных и в первую очередь американских инвестиций. В Москве настолько сильно было ожидание этого закона и связанной с его принятием "манны небесной", что по поручению президента меня разбудили поздно ночью, чтобы передать это сообщение. Такое случалось нечасто. На самом же деле Закон о поддержке свободы оказался одной из очередных пропагандистских кампаний и каких-либо дивидендов для России не принес.
Борис Николаевич, похоже, верил в реальность невиданной американской щедрости. Может быть, в чрезмерной доверчивости той поры виноваты и чисто психологические факторы. Это был период жесточайшей критики Ельцина со стороны Верховного Совета. И конечно же, на этом фоне было приятно слышать о высоких оценках со стороны Запада, о грядущих кисельных реках с долларовыми берегами.
Думаю, что в этих переоценках отчасти виновата была и наша демократическая пресса. В тот период она тоже была подвержена "вашингтономании" и в какой-то мере утратила критическое чутье. Конфронтация же в обществе была столь сильна, что разумные предостережения, звучавшие со страниц "Правды" или "Советской России", воспринимались демократами как "злобные инсинуации" и клевета на внешнюю политику России.
Именно поэтому крайне полезно было довести до сведения президента отрезвляющие оценки. И такие оценки были.
