Меня поразило разнообразие его увлечений. Занявшись теннисом, он быстро попал в сборную колледжа. Он увлекался шумным регби, не пропускал ни одного вечера танцев, где я обычно присутствовал в качестве стража порядка и где он выделывал такие па, которые мне никогда еще не доводилось видеть. Но за стремлением создавать впечатление типичного младшекурсника у него угадывалась неуемная жажда взрослой жизни. Между семестрами зимой 1986 года он, как многие из тех, кто преуспевал в английском и стремился попасть в мой класс для подготовленных, подошел ко мне за разрешением пройти собеседование. Собеседование с ним я проводил так, словно никогда не видел его прежде. Но в двадцатиминутной беседе он продемонстрировал такое блестящее владение английским языком и такой интерес к литературному творчеству, что я сказал в конце:
— Я, безусловно, помню те школьные работы, которые вы показывали мне во время нашей встречи с вашей бабушкой, но у нас требуется, чтобы претендент представил работу, выполненную в последнем семестре. Так что отпечатайте что-нибудь и дайте мне посмотреть.
— Я не печатаю, сэр, а использую текстовой процессор.
— Вы много правите? Я имею в виду чернилами на распечатках?
— Я никогда не подаю черновые варианты. Они иногда довольно ужасны.
— Могу ли я посмотреть какие-нибудь из них? Может быть, они отвечают требованиям.
— Да. Я ничего не уничтожаю. — Удалившись на несколько минут, он принес небольшую подшивку материалов, над которыми работал в последнее время. Мне стало ясно, что он много правил от руки, а затем дважды редактировал каждый текст на компьютере. «Он делает это почти как профессионал, — отметил я про себя. — И через год уже сможет публиковаться, если ему есть что сказать». Я объявил ему:
— В зимнем семестре занятия у меня начинаются во вторник в десять утра в моей аудитории, добро пожаловать! Но вы должны понимать, что будете значительно младше всех по возрасту, и темы, над которыми работают другие, могут оказаться вам не по плечу, но, если вы хотите…
— Я способен трудиться, профессор Стрейберт. Если я по-настоящему заинтересован чем-либо, я работаю.
— И вы заинтересованы в том, чтобы стать писателем?
— Да.
Неожиданно мне захотелось узнать побольше об этом юноше и его необычных способностях.
— Как вы пришли к этому? Ваши родители много читали?
— Оба практически были безграмотными, и оба погибли, когда мне было шесть лет. Бабушка взяла меня к себе и читала мне каждый вечер. Отнюдь не детские книги, чем подтолкнула меня к тому, что я стал писать собственные рассказы.
— Какого рода рассказы?
— Разные. Подобные тем, что она читала, — если они мне нравились.
— У вас сохранились какие-нибудь из них?
— Я никогда ничего не выбрасываю.
Принимая на веру все, о чем говорил мне юноша, я спросил:
— Не могли бы вы захватить что-нибудь, когда будете дома в следующий раз?
— У меня целая коробка в общежитии.
— Написанных в разное время?
— Да.
— Вы можете дать мне три: ранний, средний и поздний?
— Вы окажете мне честь, уделив им свое внимание, сэр.
— Где вас научили этому «сэр»?
— В Хилл. Бабушка опасалась, что в бесплатной средней школе у меня могут быть неприятности. Оснований для этого не было. Я всего лишь экспериментировал с разными вещами, такими, как мотоциклы, компьютеры. Времени учебе уделял немного, поэтому она отправила меня в закрытую школу Хилл, где порядки были довольно строгие.
— Вы печатались в школьной газете?
— Мною написана большая часть того, что там напечатано. Я принесу вам пару номеров.
Через несколько минут он положил передо мной три больших рассказа и три номера газеты; я взял их, стараясь не проявлять удивления, и сказал:
— Я прочту их с большим вниманием, ибо если вы пишете и мыслите так, как это представляется мне, — я посмотрел в глаза Таллу, — то время пребывания в моем классе может стать переломным моментом во всей вашей жизни. — Я встал, пожал ему руку и сказал в дверях кабинета: — Приводите свои дела в порядок, Тим…
— Мне не нравится это имя. Тимоти, если это не затруднит вас.
— Приводите свои работы в порядок, Тимоти, потому что мы устроим вам настоящую проверку как писателю.
По иронии судьбы осенью 1986 года после объявления войны Лукасу Йодеру я оказался вовлеченным в драматическую конфронтацию, которая заставила меня проникнуться к нему сочувствием. Правда, это касалось наших личных с ним отношений и никак не затрагивало моего отношения к нему как к писателю, чей вялый и скучный стиль по-прежнему претил мне. Однажды утром, когда я, еще небритый, находился в своей комнате в общежитии, мне позвонил президент Росситер:
— Я просил бы вас зайти в зал правления. Не знаю почему, но они особо настаивают, чтобы вы присутствовали на этой встрече.
— Кто?
— Лукас Йодер и его жена. Да, они действительно ранние пташки, должен вам заметить!
