Единственная тень на семейном фото, которое объединило бы (если бы оно было сделано) тысячу Сантандеров и Стентонов, умерших и ныне живущих, вокруг (если верить официальной версии) супругов — основателей семьи. Альваро и Леонор, связанные такой сильной любовью, что им захотелось поделиться ею, обратить ее в благотворительность, чтобы в эти жестокие времена помочь отверженным женщинам.
И тем не менее правда была совсем иная. И не из тех, что вдохновляют потомков.
Останки настоящей доньи Леонор покоились где-то в Кастилии, всеми забытые по милости некоего Альваро.
Это она носила прозвище Ла Сольтера, которое сегодня стало означать не «одинокая», а «единственная». Как не опечалиться, увидев ее дважды забытой? Как не воздать должное ее жертве? Единственный, кто мог поведать о ней сегодня, помнил Альваро сгорающим от стыда, когда тот рассказывал о причинах, побудивших его так поспешно завербоваться в армию, его — самого не геройского из солдат, одинаково трусливого в любви и на войне. Однако желание искупить свой грех сделало его щедрым и изобретательным, ибо именно призрак той Леонор дал ему силу для осуществления великого дела. Лицо именно этой девушки, соблазненной и покинутой, виделось ему, когда он закладывал первый камень своего здания. Центр доньи Леонор в Ла-Сольтере был плодом не любви, а угрызений совести, что не делало менее прекрасной его историю — историю человека, пытавшегося за тридевять земель от родного дома исправить допущенную им в прошлой жизни несправедливость. И тут следует вспомнить о его жене, которую он повстречал здесь и которая поняла и приняла причины, побудившие ее мужа посвятить свой дом другой женщине — той, кого он так и не смог забыть. Ценой самоотречения она помогла своему мужу построить этот центр на руинах утраченной любви, еще жившей в его сердце. Филип Стентон мог бы гордиться этим доказательством любви своей дорогой прародительницы.
Французский турист никак не решался уйти, несмотря на мольбы своей жены: во имя какой правды и по какому праву собирается он переиначить мораль истории, указавшей путь для целой цивилизации? К чему ворошить прошлое, которое на этот раз оставило прекрасное наследие и принесло такие прекрасные плоды? Разве, вызывая дух этой несчастной, можно посмертно воздать ей по заслугам? Пусть покоится с миром, добавила она, ее имя пережило ее, оно высечено на вратах и упоминается во множестве книг, оно вошло в легенды, сделавшие человека лучше, а могут ли быть посмертные почести прекрасней этих? Кого волнует истина, если эта истина противоречит здравому смыслу и ранит ни в чем не повинных людей?
Однако муж все же выпустил руку жены и повернулся к гиду: «Молодой человек, как бы ни звали вашу досточтимую прародительницу, но имя Леонор носила другая женщина, родившаяся и почившая далеко от этих мест».
Филип Стентон выслушал, не перебивая, новую версию семейной легенды, которую дважды в день рассказывал дисциплинированным и восхищенным посетителям, ни один из которых не озаботился исторической правдой. Альваро Сантандер, сердцеед, авантюрист без стыда, без совести — и вдруг раскаялся? Тосковал по какому-то призраку, оставшемуся на родине? Прапрапрапрадедушка был не тем, за кого его принимали? Всё, вплоть до школьных учебников, — сплошная ложь? Позор на всю династию? Филип надолго запомнит этого французского туриста, этого придурка, который так и не смог дать определенного ответа на просьбу указать источник своих сведений.
Если бы проблема состояла только в установлении истины, инцидент не имел бы никаких последствий. Во времена, когда конфликты необходимы для существования, у каждого есть в запасе какой-нибудь захудалый заговор для разоблачения.
Но в данном случае вопрос стоял главным образом о чести.
Стентону представился случай вновь стать Сантандером. Слово за слово, и они схватились врукопашную. Все сотрудники учреждения бросились на помощь патрону, который быстро сдавал позиции под натиском другой эпохи — грубым и безжалостным, лишенным мужского кокетства, движимым исключительно силой выживания, которую голыми руками не возьмешь. Поэтому охранник и вытащил пистолет, который имел при себе скорее в качестве фольклорного атрибута Дикого Запада, чем для использования по назначению. Тут и на спутницу француза нашло безумие — вполне понятное в этом месте, где тысячи женщин защищались от мужской низости. И судя по тому, как она кусалась и царапалась, урок был ею усвоен сполна.
Донья Леонор, Ла Сольтера, должно быть, радовалась на том свете, что из-за нее разворачиваются такие баталии.
Четырьмя днями позже, в Испании, один доктор исторических наук на основании двух неопровержимых документов положил конец тому, что отныне будут называть «спором о Ла-Сольтере». В регистрационных книгах монастыря Лас-Дуэньяс в Саламанке 3 апреля 1738 года была сделана запись о кончине некой Леонор Монтойя, проживавшей три последних года своей жизни при монастыре. Вечером накануне смерти она оставила длинное письмо-исповедь, в котором дважды упоминается имя солдата Альваро Сантандера.
