Бывали приступы и более тревожные, хотя менее продолжительные. На фронте папа служил сапером, и его основным занятием было то, что называется минной войной, делом, вероятно, чрезвычайно страшным, воспоминания о котором его преследовали лет десять. Под нейтральной полосой между двумя передними линиями фронта саперы рыли подземные туннели, на скорую руку их укрепляли, а затем на глубине пяти-шести метров проползали по еще более узким ходам и устанавливали мины под вражескими траншеями. Но и противник рыл туннели, естественно, под окопами нашими; и так далее; в конце концов саперы зарывались в землю так глубоко, что уже никто не знал, французы или немцы взорвут врага первыми. Папа иногда рассказывал (правда, очень скупо) об этой жизни заживо погребенных, о глухих ударах немецких кирок, доносящихся со всех сторон, то все более частых, то вдруг смолкающих чтобы возобновиться с еще большей интенсивностью и нервозностью, отчего сердце в страхе сжималось до боли, но надо было — вопрос жизни и смерти — точно определить направление работ противника и расстояние, на котором они велись, и внести соответствующие изменения в работу свою. Старшина Роб-Грийе подрывался несколько раз, отсюда и его многочисленные ранения…
В раннем детстве я часто видел, как папа просыпался ночью из-за кошмара. Он, будто привидение, вдруг поднимался во весь рост в своей широкой хлопчатобумажной рубашке, выбирался из смятых простыней и, бегая по нашей крохотной квартирке, орал: «Гасите кальбомбы!» Мама, все еще сидевшая в кресле в столовой, спокойно положив на стол газету, отводила мужа к кровати и, дожидаясь, когда он уснет, ласково с ним разговаривала, как с бредящим от жара ребенком: «Siehst du, Vater, den Erlkonig nicht?»6 Затем она принималась успокаивать своих перепуганных малышей. Кальбомбами, должно быть, назывались рудничные лампы, которые надлежало быстро гасить перед взрывом, не знаю зачем… А может, наоборот, он кричал, чтобы кальбомбы зажгли? Точно уже не помню.
Отец сам охотно соглашался с тем, что был не вполне нормален. Это его никак не беспокоило. Он говорил с усмешкой: «Мне кажется, что у меня в черепе груз принайтовлен плоховато…» Объяснял он это не возрастом поздно зачавших его родителей, а войной и ранениями в голову, с которыми с нее
пришел. Долгие годы отец тягался с соответствующими министерствами, таскаясь по судам и экспертам, чтобы его официально признали «умалишенным». Он настойчиво требовал, чтобы сверх мизерного ежегодного пособия ветерана войны, имевшего лицевое ранение и боевые награды и получавшего пенсию и т. п., ему выплачивали дополнительную компенсацию (значительно более крупную) за хроническое помешательство как результат черепных травм, полученных на фронте от ударов взрывной волны, осколков снарядов и так далее. Однако эксперты уговорам не поддавались, а городские власти всякий раз отказывали папе в иске, отвечая, что, возможно, его здоровье действительно расстроено, но бои, в которых он участвовал, тут ни при чем!
Его «плоховато принайтовленные грузы» напоминают мне другое бывшее у нас в употреблении выражение, которым мы пользовались для обозначения тоскливого настроения или тяжелого душевного состояния: «У меня ленты в голове» или «У меня от этой истории в голове образовались ленты»… Выражение это было взято из сказки Киплинга «Нарушитель движения», в которой затерянный посреди опасных вод между Зондскими островами смотритель маяка сходит с ума, сидя у себя на верхотуре и изо дня в день
