И вот внезапно перед ним разверзается пропасть, и он лишь чудом замирает на самом краю, почувствовав, как земля уходит из-под ног. Нет, это не пропасть: впереди всего лишь не внушающие особого доверия ненадежные ступеньки лестницы, грубо вырубленные в твердой скальной породе, вроде тех, что уже не раз встречались ему на пути. После того как он с тысячами предосторожностей спустился примерно на этаж, у него возникает ощущение, что он добрался до уровня береговой полосы, так как ступенчатый уступ, на который он только что поднялся, кишмя кишит крупными крабами, чьи панцири с треском и хрустом ломаются при каждом его шаге с таким звуком, словно кто-то колет орехи щипцами, и всякий раз, наступив на краба, он спотыкается и чуть не падает. Он осознает, что в таких условиях здесь лучше двигаться вперед не широким шагом, а шаркающей походкой, волоча ноги по земле, чтобы не давить, а расталкивать, убирать со своего пути эти создания, так как в глубине его настороженного сознания зародилось подозрение, что эти невидимые существа могут быть не обычными крабами, а относиться к какой-то новой, неизвестной породе, могут быть ненормально большими, обладать огромными клешнями и с удовольствием питаться человеческой плотью.
Но вскоре он попадает в просторную пещеру, по которой в конце концов и выбирается наружу, на свежий воздух, у самого подножия скал. Над необычно спокойным океаном льется безмятежный лунный свет. Своды и стены чудесного грота, как это часто бывает в Бретани, покрыты ковром из мелких рачков, называемых морскими уточками, актиний и прочих кишечнополостных, плотно приклеившихся к камням; все эти существа излучают в полумраке голубоватое ирреальное свечение; в прошлом эти причудливые, переменчивые, разноцветные огоньки воспринимались людьми как некие сверхъестественные знаки и сигналы, пришедшие из потустороннего мира. Они порождали различные страхи, надежды, предчувствия, предсказания и многочисленные как забавные, так и наводящие ужас россказни.
В глубине пещеры, у расселины, бьет пресноводный родник. В стародавние времена ему, вероятно, тоже приписывали чудодейственные свойства, так как прямо над ним в толще гранита был вытесан кельтский крест. Де Коринт, внезапно необъяснимым образом чувствуя избавление от мучивших его болей и словно поддавшись влиянию каких-то неведомых чар, идет вдоль ручейка, бегущего среди плоских, гладких, обкатанных камней, и не испытывает ни малейшего удивления, когда видит у порога этого таинственного склепа водоем, в котором отражается лунный свет (это место для стирки белья, как и ручей, как и саму расселину, откуда бьет родник, несомненно, затопляют во время прилива морские воды), и рядом с ним — юную прачку, одетую так, как были одеты крестьянки в прошлом веке, но без традиционного головного убора. Девушка стоит на коленях на вогнутой плите, образующей берег водоема; она наклонилась вперед и словно созерцает свое отражение в жидком зеркале.
Де Коринт приближается к молоденькой прачке. Девушка вытягивает вперед правую руку и лениво шевелит ею в прозрачной воде, словно для того, чтобы смешать, перепутать, замутить то, что она там видит (и видела ли она там действительно свое отражение?), затем выпрямляется, оставаясь по-прежнему на коленях, и обращает свое пригожее, приветливое личико к путнику. С обольстительной улыбкой, в соответствии с обычаем, она говорит нежным голоском, говорит неторопливо и мягко:
— Добро пожаловать, прекрасный капитан, приходящий точно в срок в условленное место, в назначенный час. Ты меня узнаешь? Меня называют Миной, или еще Мариной, а порой и Одинокой Моной. Твое же имя — Анри, что почти ничего не значит и вскоре не будет означать вообще ничего.
— А что там на дне, в воде?
— Золотые блестки.
— И ты их хранительница, преданная девственница?
— Я мою их в серебристых лунных лучах.
— Это ведь проклятое золото, я полагаю?
— Золото всегда проклятое, тебе следовало бы это знать. Мое золото — это раскаленный докрасна металл, тот, что жжет душу!
Кельтская дочь Рейна произнесла последние слова гораздо более жестко, твердо, а на ее миловидном личике вдруг появилось суровое, даже свирепое выражение. Одновременно она погрузила левую руку в колдовской водоем и извлекла оттуда какой-то предмет женского туалета из очень тонкой ткани, весь окровавленный. „Все это мне уже знакомо“, — подумал граф Анри, которому, однако, не удавалось отвести взгляд от этого ярко-алого лоскута, пламенеющего словно раскаленная головня, хотя в бледном сиянии ночного светила он должен был бы казаться черным.
Размахивая своим ужасным трофеем и потрясая им перед задумчивым пришельцем так, будто она вознамерилась, словно факелоносец, осветить погруженное во тьму лицо графа, предполагаемая, а возможно, и мнимая весталка спрашивает, продолжая оставаться коленопреклоненной, отчего стан ее изгибается, а грудь приподнимается:
— Заметил ли ты, когда шел сюда, два моих хрустальных полушария?
