Романески полностью

Конец показа этой группы, как и последующей, не сопровождается ни единым словом. Поначалу стоит полная тишина, затем звучит скомпонованная из разрозненных нот музыка, слышанная ранее: композиция сериального типа, исполняемая на различных инструментах: фортепьяно, ударных, деревянных духовых и т. д. Для непосвященных она представляет собой нечто «несуразное», однако вовсе не «какофонию»; музыка должна быть одновременно раздражающей и сдержанной.

Последняя группа помещена в декорации, уже виденные в процессе изначального большого травелинга (после «шапки»): один из боковых коридоров или смежный холл, замеченный мимоходом во время перемещения (довольно быстрого) камеры по огромной галерее. Как и ранее, обойдя кругом стоящих истуканами персонажей, камера самым естественным образом возвращается к галерее из начала кинофильма и далее движется вдоль нее. Так же, как и в первый раз, галерея совершенно безлюдна. Театральная афиша висит на прежнем месте, как и в первый раз извещая: «сегодня вечером единственное ПРЕДСТАВЛЕНИЕ…»

На этот раз камера в зал для спектаклей не попадает. Двигаясь другим путем, едва отличающимся от предыдущего и начинающимся в конце галереи, она оказывается в зале средних размеров, заставленном многочисленными, никем не занятыми стульями и креслами, сдвинутыми по два, по три, по пять, со столом (или без него) посредине. Зал пуст (или почти пуст): в самом центре в одном из кресел сидит женщина (она вроде с кем-то беседует, однако в других креслах нет никого). Эта женщина — А. Она читает небольшую книжку в твердом переплете. Камера медленно движется прямо на нее.

Понемногу затихает музыка, и за кадром вновь слышится голос X, вначале довольно негромкий, но неизменно спокойный, уверенный и без особой теплоты.

Голос X: Это было в прошлом году.

Тишина. А продолжает чтение; снова раздается голос X, уже более громкий, но все той же тональности.

Голос X: Я так сильно изменился? Или вы просто делаете вид, что не узнаете меня?

А, поднимая глаза от книги и, положив ее, полузакрытую, на колени, с отсутствующим видом и не двигаясь, глядит в пол. Приблизившись к ней еще, камера замирает.

Голос X: Прошел год, если не больше, но вы не изменились: у вас все тот же отсутствующий взгляд, та же улыбка, тот же смех невзначай, та же манера протягивать руку, словно для того, чтобы кого-то или что-то отстранить — ребенка ли, ветки, медленно класть ее на солнечное сплетение… И вы пользуетесь прежними духами.

При этих словах А поднимает голову и смотрит в камеру, находящуюся на уровне глаз стоящего во весь рост мужчины.

Тотчас появляется сад, показываемый с обратной точки. Очень яркий свет, контрастирующий с довольно тусклым освещением различных мест в гостинице, виды которых ранее занимали экран. Палящее солнце, густые тени, не очень короткие. Мы видим один из уголков французского сада с теми же особенностями, что отображены на гравюрах: регулярная планировка, почти полное отсутствие растительности (одни прямоугольные лужайки, геометрической формы кусты, широкие, покрытые гравием аллеи, каменные лестницы, террасы с каменными балюстрадами), здесь и там на высоких квадратных цоколях стоят скульптуры: короли и королевы в странных одеяниях, мифологические персонажи помпезного вида, с едва обозначенными жестами, в позах якобы определенного значения, которое не поддается осмыслению, — есть также и постаменты без статуй, но с именами изваянных персонажей.

Пейзаж пуст: не видно ровным счетом никого. Долгое, медленное, поступательное движение камеры, которая показывает уходящие вдаль аллеи, подстриженные по шнурку древесные шпалеры, вереницы конусовидных кустов и т. д.

Голос X: Вспоминайте же! Это было в садах Фредериксбада…

Камера останавливается на одиноко стоящей женщине, облокотившейся на каменную балюстраду. Это А, одетая в то же платье, что и в кадре, где она читала. Декорации весьма похожи на декорации театральной сцены из начала фильма.

Голос X: Вы стояли в стороне, одна, и несколько боком к балюстраде, на которой лежала кисть вашей наполовину вытянутой руки…