Сериальная музыка заиграла со вторым ударом часов (выслушивать все двенадцать ударов необязательно ни в этот раз, ни в первый); на этом плане музыка смешивается с голосом X за кадром, снова неторопливым и уверенным.
Голос X:
Музыка завершает все.
КОНЕЦ
Я не теоретик романа. Просто мне, как, вероятно, всем романистам прошлого и настоящего, поневоле приходили в голову какие-то критические мысли о книгах, которые я написал, о книгах, которые я читал, и о книгах, которые я собирался написать. Большей частью эти мои размышления возникали после ознакомления с удивительными или неразумными, на мой взгляд, отзывами прессы на мои собственные сочинения.
Мои романы не вызвали при своем появлении дружного энтузиазма; и это еще мягко сказано. Первый из них («Резинки») канул в небытие, встреченный почти полным и осуждающим молчанием, второй («Соглядатай») натолкнулся на резкое единодушное неприятие со стороны большой прессы: таким образом, прогресс здесь наблюдался разве что в значительном росте тиража. Изредка встречались, конечно, и хвалебные отзывы, но они озадачивали меня подчас еще больше. Как упреки, так и похвалы изумляли меня в особенности тем, что почти всегда содержали неявную — а то даже и явную — ссылку на великие образцы прошлого, которые молодой писатель должен неизменно иметь перед глазами.
В серьезных журналах мне встречались более основательные суждения. Но мне было мало того, чтобы меня признали, оценили и изучали только специалисты — они-то поощряли меня с самого начала. Я был убежден, что пишу для «широкой публики», и страдал оттого, что меня считают «трудным» писателем. Испытанные мной удивление и нетерпение были, вероятно, особенно сильны потому, что образование, которое я получил, оставило меня в полном неведении относительно литературных кругов и их обычаев. И вот в выходящей большим тиражом политико-литературной газете («Экспресс») я начал публиковать серию коротких статей, где высказал некоторые мысли, казавшиеся мне самоочевидными: например, что форма романа должна развиваться, чтобы остаться живой; что герои Кафки имеют мало общего с персонажами Бальзака; что социалистический реализм или сартровскую ангажированность трудно примирить с возможностью заниматься литературой или любым другим видом искусства.
Результат этих статей оказался не тем, какого я ожидал. Статьи наделали шуму, но их почти единодушно сочли упрощенческими и одновременно безрассудными. Тогда, по-прежнему стремясь убедить людей, я развил основные спорные пункты в более пространном эссе на страницах «Нувель ревю франсез». Увы, я вновь ничего не добился, и, сверх того, это повторное выступление было расценено как «манифест» и побудило возвести меня в ранг теоретика новой «школы» романа; от нее никто уж конечно не ждал ничего хорошего, и к ней поспешили причислить без разбора всех тех писателей, кого не знали, куда отнести. Названия варьировались: «Школа взгляда», «Объективный роман», «Школа издательства Минюи»; что касается приписанных мне намерений, то это был полнейший бред: изгнать человека из окружающего мира, навязать свою манеру письма другим романистам, лишить какой бы то ни было упорядоченности композицию книг и т. п.
Я попытался прояснить свою позицию в ряде новых статей, делая упор на те моменты, которые преимущественно игнорировались или искажались критиками. На этот раз меня обвинили в том, что я противоречу сам себе, отрекаюсь от собственных убеждений. Так, подталкиваемый то собственными поисками, то своими хулителями, я продолжал из года в год, через нерегулярные промежутки, публиковать свои размышления о литературе. Теперь они собраны в книгу.
