Рождественской ночью 1742 года капитан-поручик Преображенского полка Григорий Тимирязев пожаловался молодому солдату Ивану Насонову: «Жалуют де тех, которые не токмо во оной чин годились, но прежде бы де ко мне в холопы не годились. Возьми де это одно — Разумовской де был сукин сын, шкаляр местечка Казельца, ныне де какой великой человек. А всё де это ни што иное делает, кроме того как одна любовь». Бывалый гвардеец рассказал приятелю обо всех сердечных увлечениях государыни, начиная с «Аврамка арапа... которого де крестил государь император Пётр Великой. Другова, Онтона Мануиловича Девиера, третьего де ездовова (а имяни, отечества и прозвища ево не сказал); четвертова де Алексея Яковлевича Шубина; пятова де ныне любит Алексея Григорьевича Разумовского. Да эта де не довольно; я де знаю, что несколько и детей она родила, некоторых де и я знаю, которыя и поныне где обретаютца». Поручик Афанасий Кучин в 1747 году заявил, что «её императорское величество изволит находиться в прелюбодеянии с его высокографским сиятельством Алексеем Григорьевичем Разумовским; и бутто он на естество надевал пузырь и тем де её императорское величество изволил довольствовать», — кажется, впервые упомянув появившуюся при дворе новинку в области противозачаточных средств. За осведомлённость в деликатном вопросе он был сослан «до кончины живота» в Иверский монастырь и заточён «под крепкий караул в особливом месте»21.
В 1751 году отправилась в Сибирь крестьянка Прасковья Митрофанова — за рассказ:
«...государыня матушка от Господа Бога отступилась... она живёт с Алексеем Григорьевичем Разумовским, да уже и робёнка родила, да не одного, но и двух — вить у Разумовского и мать-та колдунья. Вот как государыня изволила ехать зимою из Гостилицкой мызы в Царское Село и как приехала во дворец и прошла в покои, и стала незнаемо кому говорить: “Ах, я угорела, подать ко мне сюда истопника, который покои топил, я ево прикажу казнить!” И тогда оного истопника к ней, государыне, сыскали, который, пришед, ей, государыне, говорил: “Нет, матушка, всемилостивая государыня, ты, конечно, не угорела”; и потом она, государыня, вскоре после того родила робёнка, и таперь один маленькой рождённый от государыни ребёнок жив и живёт в Царском Селе у блинницы, а другой умер, и весь оной маленькой, который живёт у блинницы, в неё, матушку всемилостивую государыню, а государыня называет того мальчика крёстным своим сыном, что будто бы она, государыня, того мальчика крестила и той блинницы много казны пожаловала»22.
В глазах солдат и городской черни императрица стала «своей», что в немалой степени способствовало разрушению в сознании народа представлений о сакральности самодержавия. Рядовой личной охраны государыни, лейб-компанец Игнатий Меренков мог по-дружески позавидовать приятелю, гренадеру Петру Лахову: тот «с ея императорским величеством живёт блудно». «Каких де от милостивой государыни, нашей сестры бляди, милостных указов ждать?» — сомневались жёнка Арина Леонтьева с подругами не слишком строгих нравов в сибирском Кузнецке. Про неё же «с самой сущей простоты» сложили непристойную песню, которую прямо в тюрьме при Сибирской губернской канцелярии распевал, сидя на нарах, шестнадцатилетний Ваня Носков:
В петербургской богадельне ту же актуальную тему обсуждала одна из самых пожилых «клиенток» Тайной канцелярии — 102-летняя Марина Фёдорова. Даже на границе «польские мужики» Мартын Заборовский с товарищами могли себе позволить пожелать: «Кабы де ваша государыня была здесь, так бы де мы готовы с нею спать», — за что получили от российских служивых «в рожу».
