Но и перед несгибаемым самодержцем встал неизбежный вопрос: кому передать дело своей жизни? По воле царя Россия в 1718 году присягнула новому наследнику — его сыну Петру Петровичу. Но в апреле 1719 года тот неожиданно умер, и четырёхлетний сын казнённого Алексея стал наиболее вероятным кандидатом на престол и объектом политических интриг: за ним начали пристально наблюдать иностранные дипломаты. После долгих колебаний Пётр I утвердил в феврале 1722 года первый в российской политической традиции закон о престолонаследии. Но этот важнейший правовой акт по сути провозглашал беззаконие — право монарха назначать наследника по своему усмотрению и отменять уже состоявшееся назначение по причине «непотребства» кандидата: «Понеже всем ведомо есть, какою авессаломскою злостию надмен был сын наш Алексей и что не раскаянием его оное намерение, но милостью Божиею всему нашему отечеству пресеклось, а сие не для чего иного у него взросло, токмо от обычая старого, что большему сыну наследство давали... чего для заблагорассудили сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле Правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как выше писано, имея узду на себе».
Вслед за столь революционным актом царь издал распоряжение о присяге будущему — неназванному — наследнику. Порядок престолонаследия — незыблемая основа любой монархии. Но по петровскому закону выходило, что претендовать на власть могли все возможные кандидаты: дочери государя Анна и Елизавета; его внук и полный тёзка «великий князь Пётр Алексеевич», а также невестка Петра, вдова его брата Ивана царица Прасковья Фёдоровна и её дочери Екатерина, Анна и Прасковья. За спинами кандидатов на престол складывались «партии», членам которых воцарение поддерживаемого ими претендента сулило титулы, чины, ордена, земельные пожалования, что и стало залогом длительной нестабильности.
Единственным мужчиной среди претендентов был семилетний царевич Пётр, на которого дед не рассчитывал. В итоге он выбрал в преемницы любимую Катеринушку. В ноябре 1723 года был издан манифест о предстоявшей коронации Екатерины (по образцу «православных императоров греческих»), поскольку она «во многих воинских действах, отложа немочь женскую, волею с нами присутствовала и елико возможно вспомогала». Церемония коронации состоялась в Москве в мае 1724 года. Однако не прошло и нескольких месяцев, как супруг узнал о предосудительной связи императрицы с красавцем камергером и управляющим её канцелярией Виллимом Монсом. В это же время в очередную опалу из-за неутомимого казнокрадства попал Меншиков, которого Пётр уже лишил поста президента Военной коллегии. Подмётное письмо, оказавшееся справедливым, обвиняло во взяточничестве и других злоупотреблениях членов Вышнего суда сенаторов А. А. Матвеева и И. А. Мусина-Пушкина, генерала И. И. Дмитриева-Мамонова и кабинет-секретаря императора А. В. Макарова. Меншикову и Макарову, пользовавшимся ранее поддержкой Екатерины, новые обвинения могли стоить головы; генерал-фискал Мякинин в последнюю неделю жизни царя дважды, 20 и 26 января 1725 года, докладывал Сенату о взятках и хищениях крупных чиновников.
Царь так и не смог решить, на ком из потенциальных наследников остановить выбор. Его старшая дочь была в 1724 году обручена с голштинским герцогом Карлом Фридрихом. По условиям брачного договора Анна и её муж отрекались от прав на российскую корону; однако документ содержал секретную статью, согласно которой Пётр имел право провозгласить своим наследником сына от этого брака, появления которого на свет ещё надо было дожидаться.
Царь медлил с принятием решений о наследнике и о судьбе своих ближайших слуг. Даже умирая (царь страдал мочекаменной болезнью, приведшей к заражению крови) в январе 1725 года, он не отдал никаких распоряжений. Сам он не думал о скором конце: был полон планов, готовился после лечения и отдыха отправиться в Ригу и уже назначил с марта пятницу приёмным днём по сенатским делам. Вплоть до 25-го числа Пётр был способен заниматься делами: «записная книга» кабинет-секретаря Макарова фиксирует собственноручные петровские «пометы» о выдаче денег из Кабинета. В этот день врачи решились на операцию, принесшую лишь кратковременное облегчение. Состояние больного стало внушать опасения: от страшных болей Пётр «неумолчно кричал, и тот крик далеко слышен был».
