А через несколько дней случилось ужасное происшествие. Рано утром 18 мая за Тверской заставой, на Ходынском поле, там, где собрались сотни тысяч людей для получения Царских подарков, произошла давка и многие погибли. Это был недобрый знак!
Все переживали, но, наверное, горше всех – старая Царица. Расстроенная, с непроходившей головной болью 26 мая покинула Москву и, лишь вернувшись в Гатчину, смогла перевести дух. И написала письмо сыну Георгию, полное горьких и печальных наблюдений:
«Но ужасная катастрофа на народном празднике, с этими массовыми жертвами, опустила как бы черную вуаль на все это хорошее время. Это было такое несчастье во всех отношениях, превратив в игру все человеческие страсти.
Теперь только и говорят об этом в малосимпатичной манере, сожалея о несчастных погибших и раненых. Только критика, которая так легка после! Я была очень расстроена, увидев всех этих несчастных раненых, наполовину раздавленных, в госпитале, и почти каждый из них потерял кого-нибудь из своих близких. Это было душераздирающе.
Но в то же время они были такие значимые и возвышенные в своей простоте, что они просто вызывали желание встать перед ними на колени. Они были такими трогательными, не обвиняя никого, кроме их самих. Они говорили, что виноваты сами и очень сожалеют, что расстроили этим Царя! Они, как всегда, были возвышенными, и можно более чем гордиться от сознания, что ты принадлежишь к такому великому и прекрасному народу.
Другие классы должны бы были с них брать пример, а не пожирать друг друга и, главным образом, своей жестокостью возбуждать умы до такого состояния, которого я еще никогда не видела за 30 лет моего пребывания в России».
Молитвы и сетования Матери-Царицы ничего ни в жизни людей, ни в истории Империи изменить не могли.
Родившийся в 1858 году внук Царя Николая I Великий князь Константин Константинович честно, нелукаво служил России и двум Государям – Александру III и Николаю II – на разных должностях: на флоте, в гвардейских Измайловском и Преображенском полках. Занимал посты Президента Академии Наук и Главного начальника военно-учебных заведений, носил звание флигель-адъютанта и генерал-лейтенанта.
Душа же Великого князя не принадлежала повседневным заботам.
Поклонялся только им. Природа воспринималась как «нетленный шедевр», а любовь – как высший дар Творца.
Единственный из всего Романовского Рода он оставил о себе память в истории русской поэзии. Для человека Царскородного круга то было совсем необычно и непривычно. Никто из родни не воспринимал поэтические экзерциции «милого Кости» как серьезное занятие. Никто… кроме него самого. «Призвание поэта для меня высшая и святейшая из обязанностей», – написал на пороге своего 34-летия.
Его воображение надолго могли захватить вещи и образы, почти и не замечаемые другими. Ветка майской сирени, букетик ландышей, пение соловья, ароматы и шорохи летней ночи, вид из окна, старая картина, улыбка женщины, цвета зори, переменчивые краски моря и многое другое, извечно-мимолетное, запечатлевалось, волновало и воодушевляло.
Он был поэтом по призванию, по своему земному предназначению. Именно поэтому так взволнованно и придирчиво относился к своему творчеству.
«Сам я себя считаю даровитым и много жду от себя, но, кажется, это только самолюбие и я сойду в могилу заурядным стихотворцем. Ради своего рождения и положения я пользуюсь известностью, вниманием, даже расположением к моей Музе. Но великие поэты редко бывают ценимы современниками. Я не великий поэт и никогда великим не буду, как мне этого не хочется», – делал беспощадный вывод тридцатилетний великий князь.
Перед титанами склонялся беспрекословно, но всегда мучил вопрос: как у таких гениев, как Пушкин и Шекспир, получается совершенство даже в простых вещах? Это чудо несказанное, это дар Божий. Почему же он, не представляющий жизни без поэтического сочинительства, почему он не может, как они, почему ему так трудно все дается и редко когда получается, как хотелось бы.
«Я все более сомневаюсь в своих силах. Другие в мои годы так много уже сделали. А между тем самолюбия у меня – неисчерпаемая бездна. Все мечтаю, что и меня когда-нибудь поставят наряду с великими деятелями искусства. Про кого бы из художников я не читал, все примеряю на себя, вчитываюсь, присматриваюсь, что б заметить, нет ли в развитии моего дарования чего-либо сходного с постепенным совершенствованием великий людей художества. И мне временами представляется, что иссяк во мне источник вдохновения».
Такую запись оставил в дневнике 33-летний Великий князь Константин Константинович в конце 1891 года. Сомнения не оставляли. Знал, что не сумел сказать так, как делали великие до него, не постиг таинства их мастерства.
