Помолчав, Батура выпил – стаканом припечатал по столу. – Кстати, о Родине! – вспомнил он, запуская руку в свой пиджак, висящий на стуле. – Я тут, за пьянкой, совсем позабыл. А Родина помнит тебя.
– Это как же понять?
– А вот так! – Боцман достал коробочку, обшитую пламенным бархатом. – Это тебе. Велели передать.
В коробочке был орден «За личное мужество», утвержденный Указом Президиума Верховного Совета СССР.
– Боцман! – изумился Божко, улыбаясь, но ещё не веря. – Это мне? Велели передать? Кто? Когда? Ты серьёзно?
– Вполне. Они тебя искали, не нашли.
Какое-то время Божко блаженно рассматривал орден – пятиконечную выпуклую звезду, между лучами которой красовалась дубовая веточка с одной стороны и лавровая – с другой. А потом лицо Тихони засмурело.
– Они, значит, искали, не нашли? – Он коротко, но пристально посмотрел на гостя. – А ты, значит, нашел? Интересно, интересно. Ну, хорошо. Допустим. А где бумаги?
– Какие бумаги?
– Мои. Наградные. Ведь к этому ордену должны быть бумаги.
– А-а-а! Ну, были бумаги, да я потерял. Выпил лишку и сумку в электричке стянули. Бумаги были в сумке, а эта коробка в кармане – под сердцем, можно сказать. – Боцман отчего-то занервничал. – Бумаги ему подавай. И это, бляхамуха, вместо благодарности. Давай лучше отметим это дело.
– А ничего уже нету, Григорич. Да и время позднее. Давай-ка будем спать. – Божко возвратил ему орден. – Ты убери пока, спрячь. Жалко, что бумаги потерял. Без бумаги батя не поверит. Он такой. Ты напиши ему на промокашке «Сто рублей» – он с этой сторублёвкой в магазин пойдёт.
Батура пьяно хохотнул и, покачнувшись, положил в карман коробочку с орденом «За личное мужество». Это был личный орден Батуры, который он получил уже после того, как Тихоню списали на берег.
Ранним утром петухи раздухарились под окном. Прохладный туман по низинам стелился отсыревшими перьями. Над вершинами дальнего бора солнце шевелилось петушиным гребнем – малиновый жар с позолотой.
Боцман спозаранку собрался уезжать – дела. Страдая с похмела, он постеснялся заикнуться насчёт рюмки, надеясь на то, что хозяин сам догадается, но хозяин – трезвенник – не сообразил.
Стоя уже за воротами, боцман обнял Тихоню, постучал по «фанере» – новая рубаха облегала его грудь.
– А бабёнка тебе, дураку, золотая досталась. Марина – морское имя. – Боцман подмигнул. – Мариинская впадина…
Поглядев друг на друга, они рассмеялись.
– Григорич, так ты это, забегай, когда будешь в этих краях.
– Обязательно. Ну, всё, держи краба. – Батура протянул ему растопыренную пятерню.
И тут к ним подошёл Иван Антипыч, приволакивая хромую ногу – вчера он по делам куда-то уезжал.
– Провожает, поди, гостя, на сухую, – догадался старик, поглаживая бороду, не так давно отпущенную.
Григорий Григорич обрадовался.
– Если человек не пьет, – посмеиваясь, кивнул на Тихоню, – ему не понять…
– Так ты же вчера все свои трюмы опустошил, – напомнил Божко. – А у меня в закромах только закуска.
– Вот и возьми его за рубль двадцать! – Антипыч нахмурился. – Рази он поймёт? Я вот старик, мохом мозги поросли, а всё-таки сообразил, что человек тут, можно сказать, погибает.
Ну, пойдём, мил человек, подлечимся. Тут недалеко, через дорогу.
И так задушевно они в то утречко за столом посидели, так хорошо поговорили о том, о сём. И только после этого родители узнали, что послужило причиной столь странной перемены в характере сына, а потом – и в судьбе.
