Гитин вернулся, докурил и аккуратно затоптал окурок. Платочком вытер лоб. Тонкие усики пощипал. Это сватовство было сущей пыткой для него. Фаддей Казбекович смущался, потел и постоянно порывался выпить – шевеля ноздрями, косился на бутылку.
– Тяжело? Одной-то… – Фаддей Казбекович узловатым ногтем ковырнул незабудки на скатерти.
– Нелегко. – Любомила покачала головой.
– Значит, согласна? А? Чего молчишь?
– Я не пойму. О чём вы?
– Да уж не маленькая, чтобы не понять.
– Перестаньте.
Глаза у Любомилы отсырели. Отвернувшись от гостя, она задумчиво стала смотреть в небеса. Так смотрела, будто ждала, надеялась, когда там шмелем зашумит и появится вертолет с её фартовым, непутёвым муженьком, улетевшим на прииски пообещавшим вернуться «с полной пазухой золота».
Гость налил вина – придвинул чайную чашку. – Ну, так что, Любомила? Что скажешь?
– Фаддей Казбекович! Ну, что людей смешить?
Он поправил чёлку.
– Я серьёзно. Почему – смешить?
– Ох, перестаньте. Ну, какая из меня невеста?
Угрюмо глядя под ноги, Казбекович продолжал тупое сватовство.
– Надорвешься ты в этом колхозе. А я бы вас в город увез. Парню нужен отец.
Любомила грустными глазами убежала куда-то в заросли задичавшего палисадника.
– Правильно вы говорите. Отец ему нужен. Отец, а не дядя. – Ну, знаешь! – Гитин хотел хватануть полную чашку вина и всё-таки сдержался – только пригубил. Поправил усики. – Дядя иной, между прочим, бывает иногда гораздо лучше, чем родной…
– Бывает. Редко, правда, но всё же…
– Ну, так вот! – Он опять пригубил. Вино раскрепощало, делало смелее. – Дело-то житейское. Мы с Иваном, бывало, вот так выпивали и он говорил. Будто чуял.
– Что говорил? Что чуял?
– Да вот, мол, если что-нибудь со мной, ну, то бишь с ним случится, ты, мол, Фаддей, не оставляй моих одних. Ну, вот я и пришел, и предлагаю… Руку, так сказать, и сердце… И всё прочее.
Женщина закрыла лицо руками.
– Господи, – прошептала, – стыдно-то как.
Опуская глаза, Гитин слюну проглотил – кадык шумно дёрнулся.
– Стыдно. Только он мне так говорил. Ей-богу.
– Да мало ли что он по пьянке говорил?!
И опять замолчали они. И тишина эта сгущалась – как перед грозой. В чашку с вином, сверкая, упала капля с яблони – кровавые кольца закачались в посудине. – А ещё Иван мне говорил…
Женщина умоляюще посмотрела на гостя. – Давайте не будем об этом! Я вас очень прошу!
Фаддей Казбекович набычился. Пощипал короткие усы.
– Не будем, так не будем. Я-то что…
– Вы только не серчайте! – Любомила поднялась и неожиданно ласково потрепала гостя по голове: – Мужик вы вон какой. Орел! В девках долго не засидитесь!
«Орел» сердито что-то проклекотал под нос. Тоже поднялся. Сбитую чёлку пятернёй причесал.
– Ты, девка, не шуткуй, а соглашайся. Я не каждый день вот так катаюсь – замуж приглашаю.
– Это верно. Я слушаю – ушам не верю. – А ты поверь!
– Вот найдут Ивана, тогда, может, поверю. А пока… Вы только не серчайте.
– Да я-то что… Ведь я не за себя…
Молчание стало давить обоих.
Ветер с крыши слетел, зашуршала листва на яблонях, капли посыпались гроздьями. Мокрой полынью потянуло от забора.
– Вы за меня, Фаддей Казбекович, не беспокойтесь. Ну что я? Ничего я не могу с собой поделать. Вот был он живой, гуливанил, гармошку драл напополам, и я тогда сама была готова сделать с ним, бог знает, что! А вот не стало… – Женщина сдавила грудь под сердцем. – Эх, ну да ладно, что теперь! Ступайте с Богом, и не серчайте. Вы хороший человек. Спасибо, что позаботились.
– Кушай на здоровье! – не без горечи сказал расфранчённый гость. – Ну, так что? Всё, стало быть, на этом?
– Всё, Фаддей Казбекович. Не обессудьте.
– Да ладно! – Мужчина сдавил её локоть. – Это ты не обессудь. Прости дурака.
Он как-то странно – глубоко и пронзительно – посмотрел ей в глаза. Зубами скрипнул и поднялся, поправляя галифе, которое чёрт знает, когда в последний раз напяливал.
Отвернувшись, гость прошёл к воротам, высоко поднимая начищенные сапоги.
«Прямо как на параде!» – мельком отметила женщина. Выйдя за калитку, Гитин скорёхонько свернул в переулок, где стояла полуторка. Воробей – пригревшийся, вздремнувший – слетел с капота, чирикая в сумрачном воздухе. Собака в соседнем дворе забрехала.
Поскользнувшись на траве, мокрой от росы, Гитин чуть не грохнулся возле машины. Пробормотав что-то вполголоса, он посмотрел в сторону тёмного, таинственного сада, где сидела женщина за столиком. Потом расслабил галстук и ощерился, открывая дверцу.
«Ну, слава тебе, господи! – Он чуть не сплюнул, облегчённо вздыхая. – Вот стыдоба! Сквозь землю провалиться!»
Забравшись в кабину, Фаддей Казбекович мимоходом глянул на себя в зеркало заднего вида. Покачал головой. «Жених, твою маковку! Лучше подохнуть, чем так женихаться!» Он сердито сдернул галстук – бросил на сидение.
Через минуту машина резко тронулась и, покидая деревню, так полетела по кочкам – на повороте едва не задавила какого-то бесхозного гуся, вольготно купавшегося в луже.
