– Ах, он не виноват! Право, не виноват!
Он спутал. Шарада трудная, – заступилась она за Жоржа.
– А вы решите? – со смехом крикнул ей Миша Ясвоин. – Ну-ка!
– Да я уж и решила, – скромно ответила Нюрочка, – первое – гимн, второе – Азия, а все вместе – гимназия, – закончила она.
– Верно! Браво! Браво! – вскричал Миша.
– Браво! Браво! – вторили ему дети.
– Какая умная эта Нюрочка… А мы-то! – шепнула Сара Рохель Ляле Ивиной.
После ужина все стали разъезжаться.
– Прощайте, Анна! Прощайте, милый мой друг! – говорила я, стоя в прихожей и помогая одеваться моей подруге.
– Прощай, Ленуша! Крепись, если тяжело тебе живётся! Теперь мы будем видеться часто в гимназии.
– Очень рада! – отвечала я, целуя графиню.
– Смотри же, Толя! Береги свою кузину, – прощаясь с мальчиком, говорила она, – помни, что я твоя невеста, а ты – её рыцарь.
– Не рыцарь, а Пятница! – важно поправил мальчик.
Нюрочка уехала последнею. Она долго целовалась со мною, обещая заходить.
Жорж, Ниночка и Жюли мило простились с нею, как с равной, поняв наконец всю глупость своего недавнего поступка с нею.
Прошло Рождество, пролетело Крещение – и снова потянулись скучные будни. Снова каждое утро Дуняша будила меня и отправляла в гимназию. Снова ежедневно просиживали мы с Жюли и Жоржем около пяти часов в классе, в то время как к Ниночке и Толе ходили учителя домой.
Моя гимназическая жизнь несколько изменилась за это время. Девочки, увидя мою дружбу с графиней Анной, которая слыла любимицей всей гимназии, сразу прекратили свою травлю. Правда, меня пока ещё чуждались, но обиды и нападки на меня уже не возобновлялись в классе.
Стоял ясный январский денёк. Маленькие гимназистки бегали по зале. Шла большая перемена, после которой должен был быть урок батюшки. Но батюшка прислал записку, что болен, и мы узнали, что вместо урока батюшки Японка будет диктовать нам из красной книжки, которую она особенно берегла, никому не давала и прятала в свою корзиночку для работы. Из другой книжки она не диктовала нам никогда.
Ровно в час на пороге залы появилась тощая, сухая фигура и крикнула резким голосом:
– Дети, в класс! Сейчас будем заниматься немецкой диктовкой. Приготовьте перья и тетради и ждите меня. Я должна зайти к начальнице на минуту. Сейчас вернусь.
– Немецкая диктовка! Фу, гадость! – делая кислую гримасу, произнесла Ляля Ивина. – Что может быть хуже немецкой диктовки, спрашиваю я вас?
– Японка хуже! Сама Японка хуже, в сто раз хуже! – пищала шалунья Соболева.
Действительно, Японка была хуже. Она бранилась, злилась и придиралась к нам ужасно. Не было девочки в младшем классе, которая бы любила её. Она постоянно жаловалась на нас начальнице, подслушивала и подсматривала за нами и всячески изводила нас. И немудрено потому, что и ей платили тем же.
– А знаете, – громче других раздался в эту минуту голос Жюли, – я сделаю так, что диктовки не будет! Хотите?
– Ты сделаешь? Как? Вот глупости! Как ты можешь это сделать, когда красная книжка уже лежит по своему обыкновению в рабочей корзинке Японки и сама Японка явится диктовать через какие-нибудь пять минут! – волновались девочки.
– А вот увидите, что книжки она не найдёт и диктовать не будет! – торжествующе прокричала Жюли и исчезла куда-то.
Девочки замешкались в зале, не желая так скоро прервать игру. Я пошла в класс приготовить свою тетрадь. Каково же было моё удивление, когда навстречу мне выскочила Жюли, красная, взволнованная, с блестящими, как уголья, глазами.
– Что ты здесь делала, Жюли? – спросила я, останавливая девочку.
– Не ваше дело, госпожа Мокрица! Много будете знать – скоро состаритесь.
И, говоря это, она несколько раз оглядывалась в угол, и глаза её бегали по сторонам. Я тоже взглянула туда и испуганно ахнула, разом догадавшись, в чём дело. В углу стояла круглая печь, которая постоянно топилась в это время; дверца печки сейчас была широко раскрыта, и видно было, как в огне ярко пылала маленькая красная книжка, постепенно сворачиваясь в трубочки своими почерневшими и зауглившимися листами.
Боже мой! Красная книжка Японки! Я сразу узнала её.
– Жюли! Жюли! – прошептала я в ужасе. – Что ты наделала, Жюли!
Но Жюли, как говорится, и след простыл.
– Жюли! Жюли! – отчаянно звала я мою кузину. – Где ты? Ах, Жюли!
– Что такое? Что случилось? Что вы кричите, как уличный мальчишка! – внезапно появляясь на пороге, строго произнесла Японка. – Разве можно так кричать! – Потом, заметив мой сконфуженный и растерянный вид, она окинула всю мою маленькую фигуру подозрительным взглядом и громким голосом спросила, строго нахмурив свои беловатые брови: – Что вы тут делали в классе одна? Отвечайте сию же минуту? Зачем вы здесь?
Но я стояла как пришибленная, не зная, что ей ответить. Щёки мои пылали, глаза упорно смотрели в пол.
Вдруг громкий крик Японки заставил меня разом поднять голову, очнуться…
Она стояла у печки, привлечённая, должно быть, открытой дверцей, и, протягивая руки к её отверстию, громко стонала:
– Моя красная книжка, моя бедная книжка! Подарок покойной сестры Софи! О, какое горе! Какое ужасное горе!
