Придя домой, Михайлыч раскутал девочку, ища какой-нибудь записки, объясняющей её таинственное появление в лесу. Но такой записки не находилось, и, кроме тёплой дорогой мужской шубы, мехового пальтеца ребёнка и красивого платья, свидетельствовавших о роскоши и богатстве, старик Михайлыч заметил лишь на шее девочки небольшой крестик на золотой цепочке. Короткая надпись на этом крестике гласила: «Спаси, господи, рабу твою Александру». Таким образом Михайлыч узнал, как звали девочку.
Но он сам прозвал её иначе.
– Пускай уж ты Сибирочкой зваться будешь, – решил он, целуя ребёнка, – потому нашёл я тебя в самой глуши Сибири. И буду я любить тебя, богоданная моя внучка Сибирочка, как родную, выращу тебя, научу грамоте и молитвам и не отдам никому-никому…
Боясь, чтобы от него не отняли его приёмыша, Михайлыч в то же утро скрылся из посёлка. В ближайшем городке он продал шубу, в которую был закутан ребёнок, а на вырученные деньги уехал подальше, в самую глушь сибирских далёких губерний, и поселился в селении, где никто не знал ни его самого, ни его приёмной внучки.
– Холодно, дедушка, холодно!
И маленькая девочка лет девяти прижалась дрожащим худеньким тельцем к высокому тощему старику, строгавшему какие-то палочки.
На маленькой девочке были надеты ветхое платье и такое же пальтишко, и не пальтишко, вернее, а старый тулупчик, едва доходивший ей до колен. Из-под платка, надетого на голову, выбивались белокурые волосы девочки, вьющиеся крупными кольцами вокруг бледного, худенького личика с большими, ясными, синими глазами.
– Холодно, дедушка, холодно! – ещё раз проговорила девочка и ещё теснее прижалась к деду.
Старик был очень худ и высок ростом. Жёлтая, как воск, кожа морщинилась на его высохшем лице. Выцветшие от старости глаза были тусклы. Какой-то убогий, порыжевший от времени полушубок покрывал его высохшее старческое тело. В небольшой тесной избе-чулане, где находились старик и девочка, было холодно, темно и неуютно. Единственное окошко, занесённое снегом, давало мало света. К тому же проказник-мороз прихотливо разрисовал его узорами; окно всё заледенело и вследствие этого ещё менее пропускало света в чулан. Кроме чёрного стола и печки, которую бог знает как давно не топили как следует, да охапки соломы, брошенной в угол и беспорядочно прикрытой каким-то тряпьём, в чулане ничего не было.
Дедушка и внучка сидели, тесно прижавшись друг к другу, дрожа от холода. Дедушка поминутно кашлял, хватаясь за грудь, и так тяжело дышал, что девочке иногда казалось, вот-вот он сейчас задохнётся.
А за оконцем чулана между тем бушевал ветер и метелица кружила хлопья снега вдоль улицы небольшого селения.
– У-у-у! – пронзительно завывал ветер.
– У-у-у! – вторила ему зловещим голосом метель.
От этих страшных завываний дрожала крошечная тёмная избушка, дрожала белокурая девочка, и, казалось, сильнее кашлял высокий, худой старик.
– Дедушка! Если бы затопить печурку? – вдруг нерешительным, робким голосом осведомилась девочка.
– Хворосту больше нету, Сибирочка. Ведь намедни хворост-то вышел. И еда, и хворост… Больше ничего у нас нет.
И, говоря это, старик закашлялся так сильно, что девочке стало страшно за него. Потом он ближе, теснее прижал ребёнка к себе и, расстегнув полушубок, прикрыл его полою своей тёплой одежды. Минуты две оба молчали. Дедушка строгал свои палочки, девочка зябко куталась в полу его меховой одежды.
А холод делался всё чувствительнее. Стужа делала своё дело, и в маленьком чуланчике почти невозможно было сидеть.
Дедушка давно понял это и решился действовать, несмотря на стужу и метель.
– Слушай, Сибирочка, я пойду в лес. Наберу хворосту да, кстати, и силки посмотрю, не попался ли в них какой-нибудь шустрый зайчишка. Вот-то пир мы тогда зададим с тобою! А? – проговорил он, силясь улыбнуться. – Ведь ты, чай, проголодалась, моя девчурка? Чай, кушать-то тебе хочется?
– Хочется, дедушка, – прошептала конфузливо девочка.
– Ну вот! Ну вот и отлично, – засуетился старик, – пойду в лес… Посмотрю силки… Найду в них зверька или птичку… И хворосту наберу… Печку затопим… Дичь зажарим… То-то будет славно, Сибирочка!
И, суетясь и покашливая, дедушка дрожащими руками снял с гвоздя какую-то рваную шубейку, нацепил её на себя, накрыл голову старой бараньей шапкой и, перекрестив и поцеловав Сибирочку, открыл было дверь избушки или, вернее, своего чулана, стоявшего на самом краю посёлка.
Метель, стужа и ветер – всё это разом ворвалось с улицы в избушку. Сибирочка вздрогнула всем телом и от холода, и от страха. Ей почему-то особенно жутко было оставаться сегодня одной. Она соскочила со своего места, бросилась следом за стариком и, схватив его за руку, зашептала:
– Не оставляй меня одну, не оставляй, дедушка! Мне так страшно одной! Возьми меня с собою! – И всё сильнее и сильнее сжимала пальцы дедушкиной руки.
– Да ведь замёрзнешь в лесу, глупышка, – произнёс старик, – ведь стужа-то, гляди, эн какая!
