Едва он ушел, позвонил Сергей Иванович и веселым голосом как ни в чем не бывало сказал:
— Дронова, насчет тряпки слыхала? То-то… Надоело дома сидеть? Ладно уж, завтра празднуй. А восьмого выходи на дежурство.
Еще многие звонили ей и каждый спешил сообщить об этой злополучной тряпке. И шутили. И смеялись. И поздравляли. И было понятно, что они стыдятся за себя и просят прощения.
Катя думала, что не заснет в ту ночь. Но едва прикоснулась щекой к прохладной подушке, как почувствовала, что засыпает впервые за много дней с легким сердцем.
А седьмого ноября наступил тот день, о котором она долго потом вспоминала то с радостью, то с болью.
Проснулась разом, точно сквозь закрытые веки ослепило солнце. Но солнца в комнате еще не было. Только за окном на светло-синем небе четко рисовалась черная ветка березы и на ней горсть розового снега. Вскочила, умылась ледяной водой. Приготовила чай. И откровенно радовалась, что готовит на двоих. И дивилась этой радости.
Валерий пришел ровно в восемь. Притащил лыжи с ботинками, баночки с лыжной мазью. В комнате по-студенчески запахло дегтем и рыбьим жиром. Кате нравилось, как он, подгоняя крепления, ловко орудует отверткой, отрываясь, чтобы глотнуть чаю, откусить от ломтя хлеба с маслом. Нравилась уютная суета сборов, которой наполнилась комната. Ей все нравилось в то утро.
Через пушисто-белое поле он вел по целине. Шел широко, мощно, с хрустом продавливая снег. Солнце поднялось над верхушками черно-зеленого леса и щедро светило в лицо. Морозный воздух был свеж и чист. И сердце у Кати заливало радостью.
А когда они вошли в лес и сквозь медные стволы сосен вышли к обрыву и далеко впереди и внизу открылись бесконечные перекаты, перепады и взлеты тайги со снежными полянами, еще лиловыми в тени, и это раздолье все шире и шире окатывало малиновой дымкой, в которой дрожали мириады алмазных игл, Катю охватил такой восторг, что захотелось заплакать от невозможности остановить, запечатлеть, унести с собою эту красоту.
Скоро лес наполнился голосами, смехом, скрипом лыж. То и дело встречались знакомые.
— С праздником! — кричали они, обгоняя на лыжне, срываясь по склонам горок. И Катя улыбалась всем встречным и с готовностью вторила, ликуя:
— С праздником!
Валерий привел ее к невысокой, но такой крутой горке, что на ней никто не катался. Снизу это выглядело еще не так страшно. Но когда она поднялась на гребень и глянула вниз, сердце у нее екнуло и остановилось.
Валерий зажал палки под мышками, слегка пружинисто присел и обрушился вниз. На прямой устоял. Взметнув облако снега, круто завернул и побежал к подножью, гулко хлопая лыжами.
— Спускайтесь, я подстрахую!
Ярче всего Катя запомнила именно это мгновение. Вот эту секунду на вершине под чистым, высоким небом, над алмазно сверкающей пропастью. Секунду неподвижности, с остановившимся сердцем и дыханием, со сладким ужасом от уверенности, что сейчас кинется туда. И его поднятое вверх напряженно улыбающееся лицо.
На самом спуске она неожиданно почувствовала устойчивость. И успела насладиться скоростью, ветром, послушанием тела — всей гармонией спуска. Но выход на прямую был чересчур резок. Ноги стали уходить. Катя завизжала. Вдруг лыжи разом затормозило. Швырнуло вперед. Катя уткнулась лицом в колючий свитер. И он с силой прижал ее к себе.
Она забарахталась, засмеялась:
— Ох, не упаду, не упаду! Отпустите же!
Валерий молчал и только крепче и крепче прижимал ее голову к груди. Кате стало тяжело и душно. Замерла, боясь пошевелиться. Все это продолжалось миг. Он разжал руки. Она отстранилась. Встала на колено и, пряча пылающее лицо, стала поправлять крепление. Валерий отъехал, сказал, разглядывая склон:
— А с той стороны не так круто.
— Нет, нет, довольно, натерпелась страху! — и Катя побежала к лыжне, уходившей к широкой впадине, где катались остальные и где было шумно и весело.
Возвратились они часа в четыре, когда солнце уже садилось, усталые, голодные, довольные. Отдав лыжи и ботинки, Катя стояла в коридоре в шерстяных носках, не доставая ему до плеча. И они все никак не могла разойтись, вспоминали и пересказывали друг другу события сегодняшнего дня.
А потом Валерий принес вот эти карманные шахматы, которые она вскоре возненавидела. Потому что он постоянно выигрывал. Со снисходительно безразличным лицом. Катя постоянно ощущала свою слабость и неполноценность рядом с ним. И когда Валерий терпеливо учил ее тонкостям игры, за этим угадывалась какая-то цель, постичь которую она не умела…
Да, Катя ничего не забыла. Она решительно отодвинула доску.
— Не хочу играть! И никогда не хотела. Зачем ты меня заставляешь?
Он пожал плечами.
— Рассчитывал сделать из тебя хорошего партнера.
— А, вот оно что…
— Да, статья подействовала даже на тебя. Отличная статья.
— Газета ни при чем.
— Однако твое отношение ко мне изменилось, Катя! Ты считаешь, что все написано правильно?
— Не знаю. Может быть, они преувеличили. Слишком резко и грубо. Какое в общем это имеет значение? Я не могу забыть того, что видела под землей… своими глазами… во время пожара…