Романтический манифест полностью

Редкий ребенок выстоит против такого натиска и проклянет атакующих, а не себя и свои ценности. Почти столь же редко дети только скрывают свои ценности, избегают разговоров о них и уходят в свою личную вселенную, куда остальным вход закрыт. В большинстве случаев ребенок подавляет свои ценности и сдается. Он разом отказывается от всего, чем дорожит, от выбора на основе этих ценностей и от любых оценочных суждений, не зная, что на самом деле отвергает нравственность.

Эта капитуляция — длительный, почти незаметный процесс, постоянное и повсеместное давление, шаг за шагом деформирующее личность ребенка. Его дух не убивают одним внезапным ударом, а полностью обескровливают тысячами мелких царапин.

Губительнее всего здесь то, что средствами, с помощью которых уничтожается нравственное чувство ребенка, выступают не только успевшие развиться у него слабости и недостатки, но и его нарождающиеся добродетели. Умный ребенок понимает, что ему не известно, как устроена жизнь взрослых, что ему еще многое предстоит узнать, и жаждет учиться. Если он честолюбив, то твердо намерен совершить в своей жизни что-то важное. Поэтому взрослые, говоря ему «Вырастешь — поймешь» или «Ты ничего не добьешься с такой наивностью», обращают против него его собственные добродетели — ум, честолюбие, уважение к опыту и суждениям старших.

Так в сознании ребенка закладывается основа убийственной дихотомии «практичное — нравственное»; при этом подразумевается, хотя и не говорится явно, что практичность требует предательства по отношению к ценностям, развенчания идеалов.

Сходным образом против ребенка оборачивается его рационализм: здесь возникает дихотомия «разум — чувство». Романтическое ощущение жизни представляет собой всего-навсего ощущение, неоформленную эмоцию, которую невозможно ни передать, ни объяснить, ни защитить. Это сильное, но хрупкое чувство, болезненно уязвимое для всевозможных саркастических замечаний, — ведь ребенок не способен определить его настоящее значение.

Ребенка, а особенно подростка легко убедить, что его желание подражать Баку Роджерсу[16] смешно: образ, сложившийся у него в голове, — не совсем Бак Роджерс, но в то же время все-таки Роджерс, и, понимая это, он отчаянно смущается, чувствует, что запутался во внутренних противоречиях и, наверное, правда смешон.

На этой стадии развития взрослые обязаны прежде всего помочь ребенку понять, что он полюбил абстракцию, и поддержать его попытки прорваться в концептуальную сферу. Они же делают нечто прямо противоположное — подавляют способность ребенка к концептуальному мышлению, уродуют его нормативные абстракции, душат в зародыше его нравственные устремления, то есть жажду добродетели и чувство собственного достоинства. Начавшееся у ребенка формирование системы ценностей задерживается на примитивно-буквальном, конкретном уровне — его убеждают, что быть как Бак Роджерс значит носить космический шлем и косить полчища марсиан из дезинтегратора, так что если он собирается когда-нибудь стать порядочным человеком, ему лучше оставить подобную чепуху. Добивают его такими перлами аргументации, как: «У Бака Роджерса — ха-ха! — никогда не бывает насморка. А ты знаешь кого-нибудь, кто ни разу в жизни не простудился? Да ведь и ты простыл на прошлой неделе. Так что не воображай, что ты лучше остальных!»

Взрослые, очевидно, руководствуются отнюдь не добрыми побуждениями. Если бы они правда считали романтизм «идеалистической фантазией», то смотрели бы на ребенка с удовольствием — сочувственным или индифферентным, — но никак не с негодованием, обидой и плохо сдерживаемым гневом, как это происходит в действительности.

Ребенок, в котором воспитывают страх, недоверие и враждебность по отношению к собственным эмоциям, одновременно не может избежать истерического эмоционального натиска негодующих по его поводу взрослых. В итоге он подсознательно приходит к выводу, что все эмоции опасны как таковые, что это иррациональный, непредсказуемо разрушительный элемент в людях, который может в любой момент обрушиться на него неким ужасным образом и с непостижимой целью. Так укладывается предпоследний кирпич в стену, возводимую ребенком для подавления собственных чувств. Последним становится отчаянное решение вроде: «Я больше не позволю им сделать мне больно!» Ребенок рассчитывает, что ему не смогут причинить боль, если он вообще никогда ничего не будет чувствовать.

Но такое угнетение эмоций не может быть полным: когда все остальные чувства подавлены, на их месте воцаряется одно-единственное — страх.

Компонент страха с самого начала участвует в нравственном разрушении личности ребенка, которое не сводится к искоренению достоинств. Недостатки тоже играют здесь активную роль.