Для тех лет характерны всякого рода массовые агитационные действа. Разыгрывались они с неподдельным энтузиазмом, давая участникам радостное чувство слияния в единомыслящую, движимую единым порывом семью советских людей. Были популярны инсценировки суда (показательные суды над галстуком, "бациллой никотина" и проч.). С особенным неистовством разыгрывались метафоры смерти, похорон, убийства, применяемые к разного рода пережиточным и враждебным явлениям. Развилась манера душераздирающих выкликаний о том, чтобы "похоронить религию", "убить, задушить, растерзать бюрократизм", "раздавить гадину — многоименную, многоглавую Волокиту Волокитовну". Введение непрерывки [см. ЗТ 8//20] означало, что "ленивое, сонное, церковное воскресенье должно умереть". Характерны эти нагнетания прилагательных и глаголов, призванных бить по нервам и взвинчивать ярость масс на расправу с соответствующими пережитками. Школьники выходили на улицу с транспарантами "Смерть куличу и пасхе"; профессор-юрист читал публичную лекцию под заглавием "Похороны старого права"; смена кабинета в Англии описывалась как "Погребение Болдуина"; пуск фабрики-кухни — как "Смерть 24 000 примусов"; в передовой деревне крестьяне разыгрывали "Похороны сохи и плуга" 3 и "Похороны коромысла". Эта площадная символика, видимо, шла от давних международных марксистских традиций: так, в 1890 рабочие-социалисты в Германии устроили "похороны" враждебного им законодательства, с факельным шествием и пением. Но в целом использование похоронных мотивов имеет, конечно, более древние корни (не вдаваясь в историю, упомянем хотя бы регулярные "погребения" литературных противников на собраниях Арзамасского общества).
Развивая метафору дальше, упоминали такие атрибуты, как могила, крест, гроб, саван, свечи и т. д. В манифестациях и карнавалах эти атрибуты представали в буквальном виде — как гигантские кресты, катафалки, процессии, отпевания. В дни 10-летия Октября на демонстрациях можно было видеть огромный ткацкий станок с надписью: "Мы ткем саван мировой буржуазии". В журнале "Смехач" изображалась могила старого рубля с крестом в виде экономических "ножниц". На вхутеиновском карнавале в Парке культуры летом 1929 "нэпман, бюрократ, вредитель, кулак и поп ехали в допотопных извозчичьих пролетках на собственные похороны". В фельетоне Н. Адуева упоминался (вымышленный) сатирический журнал "Красный катафалк".
Гроб, этот непременный элемент агитационных выставок, демонстраций и зрелищ, применялся по разным поводам. "Здесь лежит последний неграмотный красноармеец" — гласила надпись на черном гробу, который воины Красной армии носили по ленинградским улицам в Первомай 1925. В октябрьскую годовщину того же года в Ленинграде рабочие холодильного завода везли ледяной гроб с замороженным в нем "Вторым Интернационалом"; без гроба этой организации не обошлись и празднества десятилетия революции в Москве. В эти же дни по столице ездили трамваи с сооруженной на крыше карикатурой "Российский капитализм в гробу". Бывшие беспризорники, чью коммуну в 1928 посетил М. Горький, к приезду гостя украсили залу картонным гробом с надписью "Капитал". В двенадцатую годовщину революции через Красную площадь в Москве двигались черные гробы с трупами "религиозных праздников" всех верований.
К ситуации в ЗТ близок очерк Н. Никитина "Предание": рассказчик, нечаянно запертый в холодильнике, находит там гроб, а в нем — труп в сюртуке и цилиндре; потом оказывается, что "труп был куклою, спрятанной еще от октябрьских праздников, изображавшей капитализм в гробу" [Никитин, С карандашом в руке].
Маскарад смерти и погребения применялся также на производстве — для воздействия на нерадивых работников. На журнальной фотографии 1930 мы видим рабочих литейного цеха, насыпающих символические могильные холмы для лодырей и пьяниц: "Прогульщик Иванов, гуляет второй день, погиб для рабочего класса" и т. п. Рабочие Магнитогорска в повести В. Катаева соорудили для нарушителя трудовой дисциплины крест с надписью: "Здесь покоится Николай Саенко из бригады Ищенко. Спи с миром, дорогой труженик прогулов и пьянки". Агитгроб с надписью "Прогульщик, лодырь, лентяй" стоит как предмет мебели в комнате ударника Битюгова в киносценарии Ильфа и Петрова "Барак" (1932).
Частое употребление превратило метафору смерти в назойливый штамп. Соавторы находят оригинальный способ ее освежения, заставляя наивного Балаганова приходить в ужас при виде антибюрократического гроба.
Пародийное использование этого мотива (сходное с ЗТ в том, что герой ошибается насчет значения гроба) встречаем в рассказе Чехова "Страшная ночь": чиновник и его приятели с ужасом находят у себя дома гробы, которые, как потом выясняется, присланы на сохранение их знакомым, гробовых дел мастером, опасающимся описи имущества.
