— Почему вы меня полюбили? — спросила Зося... — Представьте себе, сегодня я получила от него [Корейко] письмо, очень забавное... — ...Что же вам пишет этот пошляк? — Он вовсе не пошляк. Он просто очень несчастный и бедный человек. — В этом диалоге Остапа и Зоей наблюдаются совпадения (случайные ли?) с известной пьесой С. Юшкевича "Комедия брака", где в пределах одной сцены дама спрашивает своего поклонника: "Когда же вы меня полюбили? ", а затем два другие персонажа ведут такой диалог: " — Папа, я сегодня получил замечательное письмо от дяди Иосифа. — Что пишет этот дурак? — Он вовсе не дурак... Прочти-ка его письмо. Тут есть обо всем: о колониях, о будущем..."[с. 2, 5]. Сходство с ЗТ, как видим, распространяется даже на содержание письма (впечатления переселенца о новом месте).
24//24
А в комнате старого ребусника у букета засохших роз плакала нежная и удивительная. — "Нежные и удивительные!" — начиналось письмо И. Ильфа нескольким одесским приятельницам в 1921 г. [цит. в изд.: Лишина, "Так начинают...", 330].
Концовка главы нарочито литературная. Ср.:
(а) финальные абзацы, чаще всего в имперфекте, начинающиеся с А., и переключающие внимание в иной план, нежели основное действие: "А далеко в городе нестройно гудели веселые праздничные колокола" [Л. Андреев, Гостинец]; "А ангелочек, повешенный у горячей печки, начал таять..." [его же, Ангелочек] и т. п.;
(б) финалы, где плачет кто-то из действующих лиц: "А Пышка все плакала..." [Мопассан]; "А Калганов... закрыл руками лицо и заплакал, долго так сидел и плакал..." [Доестоевский, Бр. Карамазовы, Ш.9.9]; "Гимназисточка плакала" [Л. Андреев, Губернатор]; "И еще в этот день горько-прегорько заплакала одинокая Розина" [его же, Рогоносцы]; "А на софе беззвучно плакала Евлалия..." [И. Эренбург, Розовый домик // И. Эренбург, Бубновый валет]; "А наверху, уткнувшись в подушку, плакала Таня" [его же, В Проточном переулке, гл. 4].
Эпизод Бендера — Зоей основан на архетипе "женщины, удерживающей героя от странствий". Необходимость продолжать путешествие кладет конец временной оседлости влюбленного героя. Этот мотив представлен в "Одиссее", "Аргонавтике", "Энеиде", в мифе о Тесее и Ариадне, в десятках более современных сюжетов, в том числе (в комическом преломлении) в "Пиквикском клубе" (м-р Пиквик и вдова Бардль), в "Соловьином саде" Блока, в рассказах А. Платонова "Фро" и И. Бабеля "Поцелуй", в ДС (эпизод Бендера — Грицацуевой, см. ДС 14//21-23) и др.
1 [к 24//7]. Любопытное совпадение: в пародии Козьмы Пруткова и в одном из ямбов Васисуалия Лоханкина замечается мена слов шея и выя как синонимов. Ср.: Кто тебя, крутая выя... Будет с зоркостью беречь (Прутков, Шея) — Уйди, Птибурдуков, не то тебе по вые, / по шее то есть, вам я надаю (Лоханкин).
25//1
Балаганову я куплю матросский костюмчик и определю его в школу первой ступени. Там он научится читать и писать, что в его возрасте совершенно необходимо. — Матроска (матросская блуза, чаще называемая обобщенно: матросский костюм, костюмчик) — фактическая униформа детей обоего пола в дореволюционной России и в Европе, обычно в сочетании с соломенной шляпой. Ее носили как мальчики, от "первого ребенка" Российской империи цесаревича Алексея до сыновей чиновников и гимназических учителей, так и девочки. В мемуарах В. Набокова говорится: "...я в наркотическом сне увидел себя ребенком... в слишком нарядной матроске" [Другие берега, VI.6]. Этот наряд фигурирует в детских сценах его романов: "Все приглашенные мальчики были в матросских костюмах и пахли помадой... Сам Лужин, тоже в матроске, с белой тесемкой и свистком на груди, сидел на венском стуле..." [Защита Лужина, гл. 2]. В прозе В. Катаева упоминаются разные виды и детали матросского костюма: "шерстяная синяя матроска с пристроченными вдоль по воротнику белыми тесемками", "пухлая матросская шапочка с лентами", "матросское пальтишко с золочеными дутыми пуговицами" [Белеет парус..., гл. 1; Разбитая жизнь, 13]. В советской графике и карикатуре матроска, разумеется, служила знаком "буржуйского" детства [ср. иллюстрации Н. Купреянова к "Сказке о Пете и Симе" В. Маяковского (1925) и др.].
