Тонет сила Владимирова в великой силе Ярополковой; идут со всех сторон полки вражьи, заходят в тыл, и начали одолевать Варягов… напал на них ужас,
– Не хочем измирать на конях! – кричат Ладожане. – Будем биться пещи!
И соскочили они с коней, сбросили одежду и обувь, кинулись на врагов, соступились с полками Киевскими… и катятся головы их с плеч долой, стелются хладные трупы по
Вдруг от Болотова поля летит кто-то по дороге, словно падучая звезда по небу; Бухарский конь, как из серебра литой; на Витязе блестит золотая кольчуга, рассыпается по ней утреннее солнце, от копыт конских искры ключом бьют, гудит поле; врезался он во вражьи Киевские силы, – куда
Развернулись снова знамена Владимировы, одушевилась рать его, радостный крик вьется под небо.
Полки Киевские
Утихла брань, зазвенела победа в щит, кличет слава.
Идут вящшие мужи Новгородские навстречу Владимиру, выносят ему хлеб и соль.
«Много победы, братья! – говорят они друг другу. – Око не дозрит, ум не домыслит!»
Молит Владимир могучего юного Витязя, своего спасителя, идти к нему на пир в двор Княжеский.
– Кто ты, – говорит ему, – божья десница, неведомый друже?.. Брат мой родной затерял свою правду, ударил на свободу разбоем, а ты, местник мой! будь мне братом названым!
И Владимир взял за руку молодого Витязя, прижал его крепко к груди.
– Будь мне любовным приятелем! – вскрикнул он снова. Витязь приподнял решетку шлема, и Владимир облобызал его.
Пылко разгорелись молодые ланиты Витязя, русые кудри рассыпались по золотым кольцам панциря.
Взглянул на него Владимир, и остановились на нем удивленные его взоры.
– Дивлюсь красоте твоей, молодости и силе! Скажи мне твое имя, Витязь? скажи свою дедину и отчину? Где твоя родина, отец и мать и все кровные? Не в моей ли земле уродился ты?
– Нет, далеко отсюда, – отвечал Витязь, – имя свое по зароку не поведаю никому.
– Брат мой названый! – говорит Владимир. – Будь же у меня гостем хоть на один день.
Ведет он гостя в белокаменные грановитые палаты, в горницы хитро разукрашенные.
Вступает рать Владимира в Новгород, ведет за собою
Поднялся пир горой в целом Новгороде; возглашают милое слово Божичу, несут богатый покорм
В гриднице сидят за браным столом люди старейшие и люди Княжеские; мед пенится, пена снопом рассыпается; испивают гости мед, славят Князя, дружину его и храброго Витязя; а Витязь сидит за особым столом с Князем Владимиром, беседует с ним о подвигах великих и могучих богатырей. Пьет Князь хмельный мед за здравье его, наливает сам, подносит сам ему. Долго Витязь пить отказывался, да Владимир неуступчивый, его упрашивает. Пьет за здравие отца его и матери, подносит ему; пьет за все богатырство и ратных людей, подносит ему.
Заиграл хмельный мед на буйных плечах Витязя; скатился шлем с головы, огонь в ланитах переливается.
Вспыхнул Князь Владимир, увидев в очи Витязя.
– Ну, – говорит Витязь измолкшим голосом, – Князь Владимир! упоил ты Царя-Царевича, упоил… и спать уложи!
Ведет Князь Владимир гостя своего в сенник Княжеский.
А в Гриднице пир горой; разгулялся и приспешник Витязя, сбрасывает железную шапку, кудри разглаживает.
– Ну, – говорит, – добрые люди, подайте мне гусли звонкие; взыграю я вам песню знакомую. Помните ли вы, как пел вам Гусляр в стане Княжеском?
Все узнают в приспешнике того Гусляра-сказочника, что рассказывал сказку по Царь-девицу.
Ходит ясный месяц по синему небу, расстилается серебряный свет по Приволховью, задремал Ильмень, задумались концы Новгородские, мирится душа со
Тихо и в Княжеском дворе. Опочивает уже Князь, возлегает и гость его Царь-Царевич на мягких постелях под собольими одеялами; но в сеннике светильник теплится, бросает тусклые лучи на золоченые резные стены, и лавки, крытые махровыми коврами Шемаханскими, и на золотые доспехи с гвоздями алмазными, и на кровать с багрецовой занавескою…
Тихо; но кажется, кто-то словно мед испивает устами… словно умирает, утоляя горячую жажду… и душа шумит уже крыльями…
Ясный месяц идет по небу над Волховом, заглянул в окно и спрятался в тучку, зарделся и снова из тучки поглядывает с завистью на терем высокий.
И хлынули чьи-то горькие слезы, всхлипнули чьи-то тихие жалобы…
Поднялось
