Ромейское царство полностью

Характерно, что понятие образованного человека в Ромейском царстве долгое время, по крайне мере, после VII в., не предполагало знания латинского языка, на котором самозабвенно говорил и писал весь ученый Запад. Но чем дальше, тем больше ромейские интеллектуалы все более поворачивали в сторону западных университетов и западной культуры, которой прежде не интересовались. Объясняя такой поворот, Димитрий Кидонис с горечью констатировал, что для византийцев «…нет ничего позорнее, чем философ, но Рим не страдает от подобной болезни, там оказывают все возможные почести ученым» и эти ученые в поте лица трудятся «над лабиринтами Аристотеля и Платона, которые нашим никогда не были интересны». Взгляд на латинскую культуру все более убеждал, что по уровню интеллектуального развития Запад теперь постепенно опережал Византию, становясь недосягаемым в условиях упадка ромейского общества, образования и науки.

В Италию в 1416 г. перебрался выходец из семьи трапезундских эмигрантов Георгий, получивший прозвание Трапезундский, или Трапезунций. Он стал виднейшим ритором и учителем-дидаскалом, мудрецом, философом, писателем, полемистом, который принял католичество, преподавал в италийских городах Виченце, Венеции, Риме, был секретарем Папской Курии и умер в Вечном городе около 1473 г., пережив падение своей отчизны. Георгий Трапезундский вел яростные споры с Плифоном, поскольку не воспринял идеи последнего о возрождении единства православного и мусульманского мира через восстановление язычества и введения «истинной веры» — философии неоплатонизма. Перу этого греко-италийского гуманиста принадлежали переводы Аристотеля, Платона, Демосфена, творений Отцов Церкви, трактаты по риторике, логике, математике, астрологии и астрономии. Как раз в 1453 г., когда молодой турецкий султан Мехмед II Фатих готовился захватить Константинополь, Георгий Трапезундский отправил к нему сочинение «Об истине христианской веры», наивно рассчитывая склонить к Святому Крещению этого нового властителя мира. Он предлагал ему объединить христианство и ислам в одну религию благодаря многим общим чертам трех Священных Писаний — Ветхого Завета, Евангелия и Корана и построить справедливую всемирную империю во главе с Мехмедом. Грохот артиллерийских орудий стал ответом на утопические мечты «ученой республики» последних представителей византийской мудрости, образованности и гуманизма.

Самым ненавистным для любого ромея словом являлось каинотомия — «нововведение» по-гречески. Действительно, одной из самых отличительных черт византийской цивилизации всегда оставался ее глубокий хозяйственный, политический, правовой, религиозный и ментальный традиционализм, даже консерватизм и изоляционизм. Именно эти обстоятельства получили глубокую поддержку ромейского общества, и долгое время позволяли Ромейскому царству выживать в бурном, изменчивом мире, окружавшем его, буквально врывавшимся в него.

Это было общество, в котором традиции, обычаи и правила управляли всем. Обычно в этом обвиняют ромейских монахов, что ошибочно, ибо стремление к консерватизму, архаике, утешительной преемственности было изначально присуще менталитету византийцев. В нем они пытались искать спасительное избавление от нестабильности и ненадежности окружающего мира.

Традиция определяла многие стороны жизни ромеев от императора до простого смертного. Сам государь рассматривался, прежде всего, как хранитель сложившихся устоев, устоявшихся обычаев, традиций — будь то римское право или постановления церковных Соборов. Его кажущуюся безграничной власть над подданными, а также возможные проявления произвола и самодурства на самом деле достаточно мощно ограничивали именно традиции античного наследия, римской имперской государственности и ортодоксального христианства. Не царь, а традиция были истинным властителем Ромейского царства, обрекая василевса на ритуальный контроль через непрерывную череду бесчисленного количества церемоний, которыми изо дня в день распоряжались особые чиновники-распорядители. Во время этих расписанных наперед торжественных выходов, выездов, приемов, шествий, коронаций, празднований годовщин, дней рождений, крестин, свадеб, выдачи жалованья-роги сановникам, чиновникам, назначений их на должность и прочих утомительных ритуалов, обрядов, он представал безвольным рабом, пышно одетым и украшенным манекеном, любое движение которого, как и деталь царского гардероба, определялись церемониальной традицией со сложным символическим подтекстом. Вырваться из пут этого замкнутого на века круга у него было очень мало шансов. Об этом свидетельствуют такие подробно расписанные церемониальные трактаты, как «О церемониях Двора», составленного вскоре после смерти Константина VII Багрянородного в 959 г., и «О чинах Константинопольского двора и должностях Великой церкви» некоего Псевдо-Кодина в XIV в… Они тщательно копили и передавали предписания такого рода с V–VI вв.