Любопытно, что среди моих главных врагов через сорок лет после вишистского правительства нет ни единого француза:
1. Каттани — египетский еврей;
2. Лоли Ларивьер — аргентинец (еще и участник Сопротивления!);
3. Ромен Гари — российский еврей из рядов «Свободной Франции»!
4. Массильи — корсиканец{828}.
Ни у кого, кроме евреев, я не видел лиц, которые так быстро вянут…{829}
3 июня 1975 год:
Что сталось со всеми этими предвоенными знаменитостями — всяческими Стефанами Цвейгами, Эмилями Людвигами, Андре Моруа, Филиппами Эрланже? С этим ширпотребом еврейского производства? От них не осталось ни одной книги{830}.
7 сентября 1975 года:
Евреи умеют оказаться в нужном месте в нужный час, знают самые нужные адреса в Париже и так далее. Мгновенно адаптируются к среде, к ситуации, к собеседнику{831}.
3 декабря 1975 года:
Настоящая фамилия Ромена Гари — Кацев. Вся эта окололитературная возня российских евреев забавным образом характеризует наши литературные нравы{832}.
Или заметка о евреях — выходцах из стран Восточной Европы, к которым относился и Гари, написанная после прогулки по кварталу Маре.
А вот и тот самый неопределенный запашок Центральной Европы. Этот дом и дом номер 20 известны евреям-иммигрантам со всего мира. Будь он из Лодзи, Ясеца или Константинополя, еврей нипочем не отправится в путь без засаленной бумажки, на которой записаны эти адреса. Не зная никакого языка, кроме идиша, в один прекрасный день он появляется здесь. <…> Он рад, что его путешествие и его злоключения закончены, что он под милосердным небом Франции, под небом Парижа, о котором он так мечтал и где он быстро разбогатеет. Разве мало примеров, способных его воодушевить? Разве И. Х., когда он прибыл сюда сразу же по окончании Первой мировой войны, не был простым галицийским евреем с пейсами? Разве теперь он не выезжает на прогулку по авеню дю Буа на собственном «Роллс-Ройсе» Их предки — ведь они едут сюда с XV века — не стремились ассимилироваться. Они жили внутри своей диаспоры, оставались мелкими ремесленниками — фуражечниками, скорняками, портными — и умирали со всеми своими бородами и молитвами в тех самых сапогах, в которых приехали сюда, не выучив за жизнь и трех слов по-французски. Теперь всё совершенно по-другому: за три года такой человек шлифуется, вливается в новую среду и начинает вести себя запанибрата с министрами{833}.
Но Гари вовсе не нуждался в подобном одолжении и 23 августа сообщил Мишелю Деону о своем отказе:
