Там полз коричневый паучок. Он был небольшой и, в сущности, нестрашный, только ног у него было не восемь, а все двадцать, и двигались они одновременно, делая паучка похожим на оживший клок бурой шерсти. Когда Гартмут поглядел на него, паучок неожиданно прыгнул и приземлился на ногу мальчика чуть выше щиколотки. Во весь голос Гартмут взвизгнул и высоко подскочил.
Когда он пришел в себя, вокруг уже собралось несколько человек — пациенты и врачи в халатах.
— Ого! — весело произнес один из них, показывая на что-то у ног Гартмута. — Неплохой подарок бабушке!
Гартмут посмотрел туда, куда указывал палец врача. Конечно же, на полу лежал гугельхупф — коричневый, лоснящийся, покрытый шоколадной глазурью. Врач уже наклонился, чтобы поднять его и подать застывшему на месте Гартмуту, но мальчик закричал:
— Не троньте! Ради Бога, не трогайте это!
Стоящие вокруг люди в недоумении смотрели на него. Тогда Гартмут быстро нагнулся, схватил гугельхупф и выбежал на улицу. От тяжелого плотного кекса, который он держал в руках, исходил одуряющий аромат, у Гартмута потекли слюнки, но он продолжал быстро идти, прижимая ядовитое лакомство к себе. И вдруг — отшвырнул его прочь. Гугельхупф с тяжелым стуком упал и скатился в канаву. Гартмут стремглав бросился к дому.
Он опомнился нескоро, только за ужином. Отец о чем-то говорил, кажется, рассказывал о каком-то посетителе, который показался ему забавным, но Гартмут не слушал его. Он мог думать только об одном — там, в канаве, лежит ароматный кекс, способный заразить болезнетворным ядом весь город. Стоит лишь какому-нибудь бродяге или бездомному псу отведать его — и смертельная болезнь пойдет гулять по всему Дармштадту.
Гартмут не помнил, что сказал отцу перед тем, как выскочил из дому. Кажется, отец что-то кричал ему вслед. Но Гартмут не остановился. Он бежал по опустевшим вечерним улицам, боясь лишь одного — что не увидит, не найдет гугельхупф в канаве.
Так оно и оказалось. Гугельхупф пропал. Его не было ни в канаве, ни где-либо поблизости. Он пропал.
Гартмут побрел домой. По дороге он решил, что нужно будет посмотреть в библиотеке Берлепша, какой дух принимает на себя обличье двадцатилапого паука. А вдруг это неопасное заболевание? Вдруг какая-нибудь легкая простуда?
И внезапно осознание пришло к Гартмуту. Такой ошеломляющей была эта мысль, что Гартмут остановился посреди дороги.
Никто не находил гугельхупф — никакой нищий не подобрал его, никакой пес не утащил. Страшный кекс исчез. Вот что с ним произошло — он попросту рассеялся. Гартмут не смог бы объяснить, как могла прийти ему эта догадка. Он просто знал, что так оно и произошло.
Гугельхупфы через какое-то время становятся воздухом. Пропадают, превращаются в ничто. Он в ужасе посмотрел на свои руки. Что он такое? Что за странным даром наделил его Создатель! Может, он сумасшедший и все это ему только мстится? Он ошалело покрутил головой, поводил глазами по сторонам. Вон она. Черная стрекоза, вся усеянная острыми загнутыми иголками, сидела неподалеку на столбике ограды. Узкое брюшко ее подрагивало, из него то и дело показывалось тонкое, словно бы осиное жало. Огромные фасетчатые глаза следили за Гартмутом. Дух кори. Стараясь не показать вида, что заметил его, Гартмут перешел улицу и быстро пошел по направлению к дому. Через какое-то время он оглянулся — жуткая стрекоза по-прежнему сидела на ограде, не сделав ни малейшей попытки его преследовать. Значит, не заметила. Он отдышался и пошел быстрее. Нет, он не сумасшедший. Пусть никто не видит духов, только он сам — гугельхупфы реальны, их видят все.
И только у самого дома Гартмут понял, что не почувствовал при виде пакостной стрекозы ни омерзения, ни страха. Он ничего не почувствовал, и сила не выплеснулась из него. А ведь он просто задумался, отвлекся.
На следующий день, внимательно выслушав его, Берлепш сказал:
— Духов, принимающих обличье пауков, несколько дюжин. Например, дух проказы любит прикидываться черным каракуртом. Сколько, ты сказал, было лап у паука, которого ты превратил, — не меньше двадцати? Гм. Такого я что-то не припомню. Иди посмотри в книгах.
И Гартмут в очередной раз поплелся в библиотеку. Описание двадцатилапового паука обнаружилось в одном из китайских свитков. Гартмут позвал барона. Паук оказался духом дифтерии. На деле у него было не двадцать лап, а тридцать две. Это было одно из самых страшных порождений мира болезнетворных сущностей, особенно опасное для детей.
— Сколько таких пауков ты видел в госпитале? — спросил Берлепш.
Гартмут покачал головой. Он видел только одного.
— Я знаю, что происходит с гугельхупфами, — неожиданно для самого себя произнес он. — Они просто исчезают через какое-то время.
Барон смотрел на него. Лицо его было неподвижно. Глядя на это лицо, Гартмут уныло подумал: «Зачем, ну зачем я ему об этом сказал?»
