Он не забыл наставлений Берлепша и в последний год учебы, когда на носу были уже выпускные экзамены, написал в Тюбинген Рудольфу фон Роту и вскоре получил суховатый, но обстоятельный ответ: профессор оценил его способности в классической филологии и интерес к персидскому языку, но посоветовал обратиться к своему ученику, Карлу Фридриху Гелднеру, которого рекомендовал как блестящего знатока авестийской и персидской культуры. Так выбор университета решился сам собой: сдав выпускные экзамены и получив свой Abitur, Гартмут подал документы в Тюбинген и был мгновенно принят.
Отец без возражений заплатил за первый год обучения. Он был так растерян, что не сумел бы найти слова, даже если бы решил возражать против отъезда сына. С годами сын Гартмут становился для него все большей и большей загадкой. Гельмут Шоске помнил его маленьким, смешным, толстым карапузом; помнил живым и смекалистым мальчонкой, снующим по пекарне; помнил славным добродушным пареньком, охотно и весело обслуживающим покупателей. Но вот этот жизнерадостный мальчуган на глазах превращался в замкнутого и немного печального юношу, который, казалось, постоянно вглядывается и вслушивается во что-то неведомое, будто чувствуя несильную, но постоянную боль, — и боль эта передавалась Шоске-старшему, и неослабно напоминала о себе, и не отпускала даже по ночам. Просыпаясь и лежа в темноте до рассвета, Гельмут Шоске мучительно и ясно осознавал, как это бывает в томительные часы неотступной бессонницы, что Гартмуту, его мальчику, выпал тяжкий и скверный дар, который не принесет ему счастья. Грудь отца ходила и рвалась в рыданьях, которые так и не могли прорваться, словно тугой мучной плевой обернута была его скорбная душа. В день отъезда он едва приобнял сына и быстро ушел в пекарню — а, поднявшись наверх, долго, в голос плакал, сотрясаясь и ударяясь о косяк двери. Проплакавшись и вытирая слезы, он с удивлением обнаружил, что вся голова его в шишках, а правое плечо в синяках, словно на него обрушилась стена. И он понял, что это рухнуло на него здание его несбывшихся надежд, больно побив острыми камнями, но оставив жить душевным инвалидом.
Профессор Гелднер принял Гартмута с радушием и сразу отметил про себя удивительные лингвистические способности юноши. Персидский тот постигал со скоростью прямо поразительной, а его усидчивость и работоспособность были просто феноменальны. Водились за ним и странности — так, он, судя по всему, сознательно не вступил ни в одну из разношерстных студенческих корпораций, издавна процветавших в Тюбингенском университете. Были среди них общества, объединяющие воинственных сторонников германской идеи, были и кружки безобидных любителей пива. Почти все однокурсники Гартмута примкнули к одной из корпораций, однако сам он не проявил ни малейшего желания стать буршем. Создавалось впечатление, что его не интересует ни политика, ни простые житейские радости. Учеба и персидский язык были его единственными увлечениями, что резко выделяло его из буйной студенческой среды. Казалось бы, это обеспечит ему непростую жизнь и нелестное звание зубрилы. Однако студенты скорее его сторонились, и некоторые, в особенности лихие дуэлянты с багровыми шрамами на лицах, удивительным образом старались его избегать. Это ставило профессора Гелднера в тупик, и он принялся исподволь изучать необычного студента. Выяснил, что большую часть времени вне занятий тот проводит в библиотеке или в общежитии за книгами. Что изредка в одиночку уходит гулять за город и возвращается затемно. Что в групповых попойках не участвует, за девушками не волочится. Гартмут Шоске был странный тип, какие доселе профессору Гелднеру не встречались.
Однако успехи его были колоссальны. Уже через год он читал и говорил по-персидски почти без акцента и знал классическую персидскую литературу назубок. Особенно интересовали его средневековые персидские трактаты по медицине, и уже на второй год он рассказал профессору, что хотел бы заняться их изучением серьезно. Вскорости в университетском сборнике появилась его блестящая статья «Немного о языке „Захира-йи Хорезмшахи” аль-Джурджани», и профессор Гелднер понял, что многообещающего юношу необходимо опекать.
