— Ты только взгляни на себя! — орал он, и от раскатов его голоса в пекарне от столов поднималась мука и повисала в воздухе белой дымкой. — Во что ты превратился? Ну, принцесса! Ну, дворец! А вот не позовет она тебя — и что ты будешь делать? Удавишься?
— Папа! — вяло произносил Гартмут.
Но Гельмут Шоске и не думал останавливаться.
— Ты похож на привидение! — бушевал он. — Все мы переживаем несчастную любовь. Да, больно, да, ходишь, бывало, как дурак и плачешь, и пьешь шнапс, и бьешься головой о стену — а потом проходит! Да, проходит! Все, завтра же напишешь кому-нибудь. Связей сейчас у тебя поболе, чем у меня, так что с утра чтоб поднялся, взял перо и бумагу и написал письмо!
— Кому? — безвольно спросил Гартмут.
— Да хотя бы своему профессору в Тюбинген! — взревел отец. — Пусть тебя, дурака несчастного, возьмут на кафедру, будешь лекции читать.
Это была идея. Гартмуту уже приходило на ум, что неплохо было бы восстановить прерванные связи с профессором Гелднером. При всем своем нежелании становиться университетским преподавателем он отдавал себе отчет, что скучная эта должность имеет много привлекательных сторон — стабильный заработок, жилье при университете, довольно свободного времени. Она уже не позовет его. Ему нечего ждать.
Он написал профессору Гелднеру, тот, очередной раз подивившись извилистым стезям своего бывшего студента, ответил теплым приглашением, и уже через две недели Гартмут заступил на должность ассистента профессора на кафедре иранистики Тюбингенского университета.
Все время университетской службы Гартмут запрещал себе вспоминать о принцессе Аликс. Образ ее со временем поблек и отдалился. Лектором Гартмут оказался прекрасным, его знание персидского языка поражало коллег, дипломированных иранистов. По настоянию профессора Гелднера он за два года подготовил и защитил докторскую диссертацию (подробный анализ персидских источников о чумных эпидемиях), а еще через год получил хабилитацию и стал приват-доцентом.
На следующий день после этого события (его праздновали всей кафедрой, и у Гартмута еще побаливала голова, когда он развернул газету) он узнал о помолвке принцессы Алисы Гессен-Дармштадской с русским цесаревичем Николаем.
По прочтении у него возникло странное чувство. Сколько ни старался, Гартмут не мог вспомнить, как выглядела принцесса. Удивительным образом ее лицо, когда-то днем и ночью стоявшее у него перед глазами, совершенно выветрилось из памяти, и теперь он помнил ее только девочкой, как она выглядела тогда, в ту страшную ночь во дворце. Но и это воспоминание с каждым прошедшим днем все больше тускнело и темнело, точно помолвка с наследником русского престола высушила последние ручейки надежды, которые оживляли этот образ, и он чахнул, пока окончательно не пропал из памяти.
И когда любовь к принцессе Аликс, казалось бы, окончательно покинула сердце Гартмута, он получил письмо.
Писал ему русский принц Александр Петрович Ольденбургский. Следуя высочайшей рекомендации ее императорского величества Александры Федоровны, наслышанной о научных достижениях доктора Гартмута Шоске в деле борьбы с чумой и прочими заразными болезнями, принц на отличном немецком приглашал доктора прибыть в Петербург для участия в совещании Особой комиссии по предупреждению занесения чумной заразы в пределы Российской империи, коей комиссии принц Ольденбургский имел честь быть председателем.
В другое время такое письмо подогрело бы честолюбие Гартмута, показало бы, что его научный авторитет сделался международным — только что вышла отдельной книгой и удостоилась уважительных откликов его докторская диссертация по персидским источникам о чуме, его начали приглашать читать лекции в другие университеты.
Однако вовсе не приятное тщеславие почувствовал Гартмут по прочтении письма. Прежде всего он увидел имя.
Его принцесса, ставшая русской императрицей!
Она наконец позвала его.
Через неделю с минимальным багажом он отбыл в Петербург.
Стояло позднее лето 1898 года.
Петербург поразил Гартмута теснотой и многолюдьем. Каменное тело города было плотно вжато в сеть рек и каналов. Огромные, крашенные в желтую охру дома, каких он еще не видел в Европе, казалось, трещат от жильцов. По улицам, по узким известняковым тротуарам, по деревянным торцовым мостовым двигалась разнородная толпа — чиновники в сюртуках, приказчики в фартуках, модницы в шляпках, бородатые мужики в картузах. Пролетали извозчичьи пролетки и богатые выезды с гербами. Не только на улицах города царило столпотворение — реки и каналы были запружены дымящими пароходами, баржами, баркасами, катерками, яликами. Вся Нева проросла целым лесом мачт, пестрящих разноцветными флагами иностранных государств.
