В стране обращение к религии, мягко говоря, не приветствовалось, и за участие в обрядах могли последовать ненужные неприятности. Но не такие мы люди, чтобы неприятностей бояться.
Как по заказу, день с утра зародился радостным. Для этого оказалось достаточно хрустального безоблачного неба, слепящего солнца и чистой снежной скатерти под ногами. На площадке перед храмом, словно на гулянии, собралось много народа с детишками. «Если все они по тому же поводу, что и мы, – подумал Митя, – то это надолго». Он первый раз участвовал в такой процедуре и ожидал увидеть торжественный красивый обряд, при котором не будет посторонних. Ведь это же раз в жизни и, кажется, называется таинством. Стайка воробьёв, взбодрённая солнечным теплом и наплывом людей в обычно тихом месте, торопливо чвиркая, перелетала с кустов на асфальт и обратно. Грудастые голуби-сизари, полагая, что ориентируются в обстановке лучше воробьёв, планировали по одному, по двое неизвестно откуда поближе к толпе. Где много людей, там еда, и они вопросительно поглядывали идеально круглыми глазками то на женщин, то на мужчин, беспокойно топчась на месте. Потом, смекнув, что долго пялиться на человека неприлично, начинали притворяться, что прилетели сюда по своим делам, и подчёркнуто увлечённо принимались высматривать и выклёвывать что-то в снегу. А людям было не до них – назначенное время прошло, а ничего… Но тут их пригласили заходить в стоящее рядом с церковью строение и готовиться.
За запертой дверью прятались сумерки. Взрослые, тихо переговариваясь, снимали с детей шубейки и шапки, раздевались сами и складывали верхнюю одежду на деревянные скамьи вдоль стен. Было тесно, люди задевали друг друга. Детишки – несколько грудничков, а больше – трёх-, пятилетние – на всякий случай хныкали. Взрослые их уговаривали, но и сами не могли скрыть волнения. Чувствуя неуверенность родителей, некоторые из ребят вдруг взвизгивали и заходились рёвом. Дело затягивалось и, потому что темно и чужое помещение, много незнакомого народа, потому что нечего делать и надо ждать, количество орущих росло. Будущий Митин крестник держался молодцом. Он поглядывал из-под насупленных бровей на плачущих младенцев и пытался понять, зачем всё это?
Наконец открыли дверь и, объяснив кому можно входить, а кому нет, пригласили в светлое помещение. Стало ясно: крестить будут всех скопом. В зал Митя вошёл непроизвольно подобравшись. Он попал в вотчину тех странных людей, с которыми сталкивался в Загорске. Бородатый, средних лет батюшка в белом одеянии объяснял правила и предостерегал от ошибок. Но, занятые всхлипывающими отпрысками, его слушали плохо. Батюшка – это чувствовалось по его интонации – с трудом сдерживал раздражение и отвечал на глупые вопросы. Ждать торжественного таинства не приходилось. Будущих крёстных и детишек расставили по местам, и забубнил, посыпался скороговоркой поток непонятных слов. Смысл невнятного бормотания уловить не удавалось. Священник сильно торопился. Ритуал вершился с неприличной скоростью. Мите стало неловко и смешно участвовать в этом стремительном обряде. Он поглядывал на попа: неужели этот одетый в неудобную одежду человек с умным лицом всерьёз относится к тому, что он сейчас делает? Неужели можно видеть какой-то смысл в том, что люди ходят за ним гуськом вокруг купели, что они отплёвываются от нечистой силы? От плевков и хождения по кругу веяло дремучим шарлатанством. И сам батюшка – единственный, кто что-то знал про совершаемые поступки, – был отрешён от них, его заботило лишь соблюдение элементов процедуры и скорость её прохождения. Бородатый поп напоминал профессионального организатора торжеств. На сцене звучат проникновенные речи, в зале аплодируют, у кого-то от волнения дрожит голос, а этот мечется за кулисами, потеет, чтобы всё шло гладко, и не было затяжек по времени.
Наверняка, где-то недалеко веселились чертенята, радостно потирая волосатые ладошки.
Во второй половине дня накрытый стол, вокруг которого собрались гости, утверждал, что сегодня всё-таки праздник. О нём и шла речь.
– Ты вспомни, как нас в пионеры принимали, – говорил Митя отцу своего крестника. – Это ж такое событие для нас сопляков было! На всю жизнь в памяти осталось. Разочаровал меня этот поп: тра-та-та, как из пулемёта. Без выражения, слова в бороде застревают. Какой-нибудь замшелый парторг на собрании заборостроительного завода тоже в пустоту, тоже бессмысленные фразы, но у него, по крайней мере, слова понять можно.
– Выходит, коммунисты свою религию вдалбливают более грамотно…
– А разве у коммунистов религия? – удивилась крёстная мать, ставшая теперь Мите кумой. – Почему?
– Здрасьте, пожалуйста! – вскинул брови молодой папаша. – А что же оно ещё такое? Почему? Потому что и там, и там всё держится не на знании, а на вере. Церковь сулит светлое будущее и партия сулит то же самое. А что мы знаем о будущем, чтобы судить о нём? Ничего.
