Чем больше Миша размышлял о ситуации, в которой он оказался, тем ему становилось тошней. Он всегда считал, что его окружают люди одного с ним уровня развития, а, главное, те, которые умеют думать и понимать. Вот сейчас он болел своими соображениями об устройстве страны… Концы с концами не сходились. Надо обговорить, обмозговать. С кем? С теми нельзя и даже опасно, этим неинтересно. По мере того, как он всё больше убеждался, что поделиться ему не с кем, на него наваливалась горечь одиночества. Пострашней, чем в пустыне, – с тобой повсюду люди, много людей, а ты один. Вроде среди своих, среди тех, кого всегда считал своими. Свои-то свои, но не смей! Молчи, скрывайся и таи. Впервые он почувствовал, что ему тесно и душно как будто он спелёнут, а во рту – кляп. Выговорился с Игорем Соколовым, но тот – было видно по его лицу – на протяжении всего вечера не хотел об этом, избегал и ждал с нетерпением конца. После встречи стало ещё горше. Настойчиво вспоминалась клетушка в бараке, больничная табуретка и Тимур со своей мамой. Подавленное настроение рождало уверенность, что у них-то в фанерной комнатке жизнь правильна и проста, что они там по-настоящему все свои. Память упорно толкала к тому, чтобы протереть глаза и переоценить… Они там все вместе, а здесь каждый за себя. Что-то заскрежетало, дёрнулось и сдвинулось на долю градуса вокруг оси, превратив многое в привычном мире в свою противоположность. Рядом не самые умные, а самые агрессивные и трусливые. Верная дорога ведёт в непролазные дебри. Работа, карьера… Он двигался, скорее, по инерции, увлечённый общим потоком, а теперь – зачем всё это? Тридцать пять лет. Кризис? Болезнь роста? Вожжа под хвост попала?
И тут случился горячий спор отца с матерью. Между ними ссор никогда не происходило, а были только горячие споры. Мишины дед и бабка по материнской линии со времён революции являлись партийными деятелями достаточно высокого ранга. Благодаря им, и Мишин отец сделал быструю карьеру. А потом, в конце сороковых, до стариков добрался карающий меч. Ну, как тогда водилось… Английский шпион. Сперва дед оказался английским шпионом, а позже и бабушку взяли. И Мишин отец дал показания, засвидетельствовал, что да, оба они английские шпионы. Тем он ускорил их гибель. Вот в тот раз в споре мама и обмолвилась о том, что она не забыла, как муж помог оклеветать её родителей и что, по существу, это предательство. Миша знал о судьбе деда и бабки, в общих чертах был знаком с их делом. Обоих потом посмертно реабилитировали. Они до последней минуты вины не признавали. Через несколько дней после горячего спора Миша кинулся к отцу с вопросами. Ребров-старший был уже не тот каменно-монолитный – после болезни он усох, побледнел, сдал очень сильно. Отец сказал просто:
– Суди, как хочешь. Ты – взрослый. Правда, тогда я был чуть постарше. Но и у тебя уже есть семья, ребёнок. Что творилось в то время, ты хорошо представляешь. Да, я дал показания против них. Но их ничего не могло спасти, а я лишился бы работы – это в лучшем случае. А у меня на руках ты – совсем маленький, твоя мама.
– А ты представляешь, каково им было, когда они узнали о твоих показаниях? А им наверняка их предъявили, – задохнулся Миша.
Отец промолчал, глядя в пол, и только едва развёл плечи, как бы говоря: «Что случилось, то случилось».
Неделю Миша ходил сам не свой. Неделю его добивало чудовищное откровение: отец, единственный человек, с которым, если бы не его болезнь, можно было говорить обо всём на свете, отец тоже сам за себя. Предательство, враньё, двойные стандарты… особая каста… элита… четырнадцатое апреля шестьдесят первого: толпа несётся вниз по улице Горького, чтоб прорвать цепь милиции, Миша бежит вместе со всеми, бок о бок, у всех общее устремление, все вместе… но, не дай Бог, споткнуться – затопчут. Мишка понял, что он запнулся и падает. Падает под ноги толпе, в бездонную яму – какая разница? Он уже ничего не видел и вслепую сделал последний отчаянный шаг, чтобы освободиться… Жизнь его больше не мучила.
На похоронах причину трагедии не затрагивали. Всех интересовало одно: где он достал пистолет? На выходе из кладбища Игорь услыхал слова одного из Мишиных сослуживцев:
– Мягкий он был, наше время для более кремнистых.
В этот раз встреча одноклассников проходила без шума и смеха, а на старом телевизоре Сусанны Давыдовны стояла стопочка, до краёв наполненная водкой и покрытая сверху ломтиком чёрного хлеба.
