Один из скатов с этого холма был очень длинным и ухабистым. Мы-то, разумеется, катались здесь сотни раз и знали его досконально, но все равно либо зазеваешься, либо просто по глупости бывает, налетишь на что-нибудь и опрокинешься. Все мы каждую зиму выслушивали одну и ту же апокрифическую историю о мальчике, который много лет назад слетел с санок и раскроил себе череп о камень. Никто, конечно, всерьез ее особенно не воспринимал, но все же мы старались не забывать об осторожности.
Я и сейчас помню этот спуск до мельчайших подробностей. Наверное, я могла бы рассказать вам обо всех ухабах и ухабчиках, на которых подпрыгивали наши санки. Примерно на полпути вниз Марк громко затянул «Где-то там, за радугой…»[54], и я, хоть и не очень хорошо помнила слова, принялась ему подпевать.
Громко горланя песню, мы пронеслись мимо наших родителей, мимо покрытых снегом деревьев, прыгающих кругом собак, детишек, катающих снежные шары для снеговика… Я помню все.
Мы мчались по извилистому спуску, санки раскачивались из стороны в сторону, и тут… БАММ!
Не знаю, во что мы такое врезались, но оно наверняка было довольно приличных размеров, поскольку одно мгновение мы еще неслись вперед и пели, а в следующее — уже летели вверх тормашками.
А потом грохнулись оземь.
Боже, ну и удар же был! Я ударилась о землю как раз мягким местом и, хотя была тепло одета, должно быть, приземлилась прямо на копчик, поскольку поначалу была буквально парализована болью. Даже дух перехватило.
Придя в себя, я услышала, как где-то рядом Марк повторяет: «Ты в порядке? Клэр, ты в порядке?»
Я хотела кивнуть и сказать, что все в норме, но боль не позволяла мне ничего, только лежать и ощущать, как она пронизывает все тело. Я даже глаз не могла открыть.
— Клэр, что с тобой? Клэр? Отзовись!
Наконец, дыхание снова вернулось ко мне, и я почувствовала: жить буду. Я открыла глаза, чтобы сказать ему, что со мной все в порядке.
Но, когда я открыла их, то увидела над собой суетящегося Марка Жюпьена, более красивого, чем когда-либо и целиком окутанного ярким мерцающим ангельским сиянием.
Сначала я решила, что здорово ударилась головой и немножко тронулась. Но, видя, что это его «сияние» никуда не исчезает, подумала: «Должно быть, это его аура. Даже здесь он сияет!» И снова я ошиблась. Присмотревшись повнимательнее, я заметила, что в окутывающем его свете отсутствуют присущие ему желтовато-розовые тона. В небе за его спиной медленно перемещались синие, красные и серебристые сполохи, будто там разыгрывалось какое-то невиданное космическое световое шоу.
С ума я что ли схожу? Или Марк Жюпьен святой? А может, Бог? Может быть, вот именно
И только когда и то, и другое стало понемногу отступать, я осознала, что свет за его спиной был северным сиянием, огни которого неистово кружились в небе в волшебном танце. У нас на севере это было вполне обычным явлением.
Но если вы сами никогда не видели северного сияния, я могу описать его только так. Представьте себе, чем мне
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
До сих пор этот новый город казался мне недоступным, и странный, непреклонный пейзаж оставался темным, как будто меня не было вовсе. Даже ближайшим ко мне вещам было безразлично, понимаю я их или нет.
Когда раздался звонок в дверь, я как раз танцевал с уборщицей.
— Ладно, Гарри, я сама открою. А то тебя того гляди, кондрашка хватит.
Фрэнсис Плейс скользила по полу моей гостиной, как пантера на подшипниках: никаких движущихся частей видно не было — просто одно мгновение она еще здесь, а потом — ррраз! — и она уже совсем в другом месте, а вам остается только гадать, как она ухитрилась это сделать.
